В шестидесятые годы прошлого века мною были пересмотрены все брехтовские спектакли в Москве. «Карьера Артуро Уи» в Студенческом театре МГУ, «Мамаша Кураж» и «Кавказский меловой круг» в Маяковке, и это не считая гастрольных спектаклей, включая Театр Руставели. Но все началась с «Доброго человека» на Таганке. Висевший на сцене портрет Бертольта Брехта указал мне дорогу.
Мне было лет 12 или 13, когда я впервые испытал восторг от сцены - в новом-старом Московском театре драмы и комедии, длинное название которого тогда еще не сократили по-европейски до Театра на Таганке. То был единственный культурный очаг в относительной близости от нашего Новогиреева, потому мы с отцом там и очутились. Первые пару лет после прихода Любимова туда можно было свободно купить билеты, даже в первые ряды, еще не заполненные важными и нужными людьми. До того походы в театр казались мне скучным ритуалом, поскольку все прежде виденное – пьесы из купеческой жизни в Малом, «Три сестры» и «Дядя Ваня» в Художественном – оставляло меня равнодушным. А тут я с первой минуты был вовлечен в буйное действо, которое то и дело перетекало со сцены в зал и обратно. Мимо меня (я сидел у прохода) то и дело проходили артисты с гитарами и аккордеоном. Они шли с песнями, каждое слово которых навсегда врезалось в мою память. Эта вот: «Вчера еще в глаза глядел, а нынче уж косится в сторону». Или эта: «Шагают бараны в ряд, бьют барабаны, а кожу для них дают сами бараны». Так с разинутым ртом и просидел весь спектакль.
В то время как раз выходило собрание его сочинений, и пришлось побегать по всей Москве, скупая невыкупленные подписчиками серые тома. «И повсюду, где устно, где письменно, утверждал я, что все это истина». Нет, не письменно, конечно, но всем друзьям и родным прожужжал уши об «эпическом», «неаристотелевском» театре, придуманном моим новым кумиром. Потом к брехтовской театроведческой премудрости я немного поостыл, хотя пьесы его люблю по-прежнему. В общем, вот почему помчался я в дом-музей Брехта и Елены Вайгель в Букове (это была его дача рядом с Берлином, которую ему в 1952 году подарило правительство ГДР), как только узнал, что нахожусь неподалеку.