Только что мне пришлось отвечать на такой выпад:
«Гоголь, понимаешь, слабоват».
За то, что я присоединился к Белинскому:
«Не зря Белинский “Портрет” раскритиковал».
А в выпаде было задето и литературоведение как наука:
«Знаете что, товарищ гуманитарий – в гуманитарной области практически отсутствуют объективные критерии качества гуманитария».
На что я ответил:
«Текстовые странности для времени создания произведения – вполне объективные признаки отличия первосортного, неприкладного от второсортного, прикладного. И чем количественно больше упомянутых странностей, тем ценнее произведение. Не будь такой объективности, трудно было б возражать, что литературоведение вообще не наука, на что намекаете вы».
Но, честно говоря, наречение странности странностью для своего времени не есть здорово субъективное дело?..
Вот я читаю искусствоведа (Екатерину Андрееву), не чурающуюся признать, что есть такой идеал, содержательно определяемый, если одним словом, словом «Ничто»:
«В конце 1970-х немецкий художник Герхард Рихтер возвращает силу абстрактной живописи через энтропию фотографического образа. О том, что живопись Рихтера связана с проблемой прохода сквозь Ничто, с проблемой памяти и наращивания новой ткани вокруг внутренней виртуальной бездны, говорит одновременное с абстракциями появление пустого объекта…» (https://www.avito.ru/moskva/knigi_i_zhurnaly/kniga_vse_ili_nichto_ekaterina_andreeva_3748524570).
Я серьёзно отношусь к непонятным фразам. Может, не зря. Может, мне удаётся их перефразировать более понятными словами. – Что, если энтропия фотографического образа, есть просто нерезкость?
Ну и что, если так поступают от очень большой беды? Вот, если поверить… Если иметь хорошее воображение, чтоб поверить… Ну предположить, что художники такие тонкошкурые, так всё близко к сердцу принимают… Ну дальше некуда.
«Я не доверяю реальности, о которой почти ничего не знаю. Я не доверяю отраженной реальности, которую передают нам чувства, несовершенные и ограниченные» (Герхард Рихтер).
И неопределённость, которой полно вокруг, становится непереносимой. Настолько, что бежать из Этого мира в метафизическое иномирие хочется.
И чем это вот не образ такого иномирия. Ничто! – можно переназвать.
Ну хорошо, к тому году уже почти столетие прошло, как философское ницшеанство, выражающее такое крайнее разочарование во всём, всём и всём, победно шло по планете и всем искусствам. Хорошо, пусть Герхард Рихтер с ним был знаком и умом, а не подсознанием, как это было у первых ницшеанцев. Но. Если я верю Пушкину, что лишь потребует поэта к священной жертве Аполлон, как из сознания сильнейшее негативное переживание уплывает и превращается в подсознательный идеал (здесь – метафизического иномирия)… Если я верю, что вдохновение этим, уже подсознательным идеалом, настолько сильно`, что порождает странность, с которой не может справиться цензура сознания, и… Странность проникает в «текст», и… Организму становится так хорошо… Что автор понимает, что он породил Нечто.
Почему мне нельзя так думать? – С привлечением стихии подсознательного идеала…
По-моему, так понятнее, чем у Екатерины Андреевой.
15 ноября 2024 г.