Версальское унижение немцев и вмешательство стран Антанты в гражданскую войну в России сблизили обе страны в конце 1919 года. Но наибольший импульс советско-германским отношениям придало другое: возникновение нового государства - Польши.
Есть в моей электронной библиотеке одна интересная вещь - выпущенная в 2015 работа теперь уже профессора Джонсона, посвященная военному сотрудничеству СССР и Веймарской Германии. Для того кто знаком с темой, откровением она не будет и чего-то нового он там скорее всего не найдет. Интересна работа прежде всего тем, что отражает современный взгляд одной из групп историков США на российскую историю первой трети двадцатого века. И немного немецкую, того же периода Это скорее не перевод, а изложение, состоящее из нескольких, не связанных между собой эссе, главная цель которых с этой точкой зрения познакомить. Имена, географические названия и цитаты не проверялись, и могут не совпадать с теми, что встречаются у отечественных авторов. Если, что не так, извиняйте. Даты и цифры даны по изданию. Владимир Вольф, автор.
Нарком иностранных дел Вячеслав Молотов назовет Польшу «уродливым детищем Версаля». С чем германское верховное командование было полностью согласно. Сталин назвал Польшу, недогосударством. Дж. М. Кейнс, теоретик современного капитализма, говорил о её «экономической невозможности, чья единственная способность— травля евреев». Льюис Нэмир назвал её «патологией», а Э. Х. Карр, «фарсом». Дэвид Ллойд Джордж говорил об «историческом провале», который «заслужил свою свободу не собственными усилиями, а кровью других...». В 1919 году Ллойд Джордж сказал, что он не отдал бы Верхнюю Силезию Польше, «как не отдал бы обезьяне часы»... Адольф Гитлер назвал Польшу «государством, возникшим из крови бесчисленных немецких полков... нелепым государством, где... садистские звери дают волю своим извращенным инстинктам». В 1920-х годах единственными последовательными защитниками Польши были все более слабеющая Франция и изоляционистские Соединенные Штаты.
Именно уничтожение Польши оба государства имели своей главной внешнеполитической целью в межвоенный период. Для Германии было неприемлемо, что в новом государстве проживало более миллиона этнических немцев, а Восточная Пруссия была отрезана от основной части страны польским коридором. И, конечно, расизм (национализм) по отношению к когда-то подчиненным полякам также сыграл свою роль.
Для Советов, как писал Троцкий, «Польша могла быть как мостом между Германией и нами, так и барьером». Советское руководство считало в 1920 году, что только с доступом к индустриальным экономикам Запада большевистский революционный режим сможет выжить. Пока существовала Польша как государство, эта общая цель, её уничтожение, была путеводной звездой, направляющей два государства друг к другу.
Когда Гражданская война в России подходила к концу, большевики оказались перед лицом захватчика с запада. Двигаясь далеко за пределы традиционно польских территорий, новый глава польского государства Юзеф Пилсудский повел недавно сформированную польскую армию на территорию нынешних Украины и Белоруссии в апреле и мае 1920 года. Но наступление Пилсудского было неудачно рассчитано по времени. Ленин и большевики переломили ход событий против своих противников из Антанты и белогвардейцев в концу 1919 года. Белого русского генерала адмирала Правителя Омского Александра Колчака схватили и убили союзники из Антанты передали большевикам в феврале 1920 года, а силы Антона Деникина больше не представляли значительной угрозы. В результате, когда поляки смело двинулись вперед и взяли Киев 7 мая 1920 года, они начали сталкиваться с жестким сопротивлением отдельных частей Красной Армии.
В период с января по май 1920 года численность Красной Армии, противостоящей полякам, увеличилась на 500 процентов; к маю она насчитывала 20 пехотных дивизий и 5 кавалерийских бригад. Поскольку силы Красной Армии концентрировались против войск Пилсудского, польское наступление замедлилось, а затем и вовсе остановилось. Триумфальная оккупация Киева продлилась всего месяц, с 7 мая по 13 июня. 4 июля старший генерал Красной Армии Михаил Тухачевский начал массированное контрнаступление. Польские войска вскоре оказались в меньшинстве и далеко от своих складов снабжения. Фронт рухнул. Силы Красной Армии продвинулись более чем на 500 миль менее чем за пять недель.
К 10 августа 1920 года судьба Польши висела на волоске. В июле Красная Армия двигалась на запад со скоростью более 20 миль в день. Главной целью Тухачевского была Варшава, но по мере того, как фронт растворялся перед ним, старшие командиры Красной Армии начали обдумывать возможность опрокидывания всего европейского порядка. Наступление набирало обороты и Тухачевский начал отдавать приказы, призывавшие своих солдат не останавливаться. «На Запад! Через труп Белой Польши лежит дорога к всемирному пожару» - призывал он. Виктор Копп в Берлине сообщил своим немецким коллегам, что он будет настаивать на передаче польского коридора Германии в рамках запланированного мирного урегулирования побежденной Польши. В Москве Ленин начал формировать правительство новой, коммунистической Польши. Но вмешались события, изменившие ход истории.
В польской столице дела выглядели настолько плачевно, что Юзеф Пилсудский ушел с поста главы государства и отправился лично командовать фронтом в попытке отразить грядущее советское наступление. В своих мемуарах Пилсудский описал свою отчаянную контратаку, начавшую наступление на, казалось бы, мощную, по его словам, большевистскую силу, Мозырскую группу. К своему удивлению, он встретил небольшое сопротивление и начал быстрое охватывающее движение советского левого фланга. Однако теперь мы знаем, что Пилсудский был лучше информирован, чем он показал в своих воспоминаниях. Разведывательные отчеты, о которых он не упоминает, сообщили ему 15 августа, что группа армий, соединяющая центр Тухачевского, закрепленный за 14 армией, и его левый фланг, состоящий из I кавалерийской армии, была не более чем миражом.
Критическая неделя между 12 и 19 августа стала известна как «Чудо на Висле». Это было сардонически придумано членом польской политической оппозиции, чтобы показать, что победа Юзефа Пилсудского произошла полностью по милости Божьей, а не благодаря какому-либо гению Пилсудского. Фраза прижилась. Пилсудский громко защищал себя в своих мемуарах. Ссылка на божественное вмешательство вскоре стала элементом пропаганды, а из боевых записей следует, что Тухачевский был более способным командиром. Решающим фактором, если верить Тухачевскому на слово, было получение поляками сведений о разрыве в советских силах перед ними и прекращение связи с 4-й армией.
Плохая связь и вмешательство политического комиссара по имени Иосиф Сталин задержали движение страшной Первой конной армии Буденного на ее предполагаемую позицию. Пилсудский в полной мере воспользовался разрывом в центре фронта Тухачевского. Состоящая из трех полных армий, польская контратака началась 16 августа и застала советские войска врасплох. Вместо того чтобы захватить Варшаву, Красная Армия рисковала быть окруженной. Две целых советских армии были оттеснены к недавно очерченным границам Восточной Пруссии, где они были интернированы немецким правительством. Эти 30-40 000 человек были репатриированы на следующий год после подписания Рижского договора. Поляки продолжали наступать, но к октябрю, с приближением зимы, обе стороны были истощены. Последовало прекращение огня, закончившееся Рижским договором, заключенным в марте 1921 года. Его условия предоставили Польше гораздо больше территории, чем первоначально предполагалось Версальским соглашением. Выживание Польши, «столпа Версаля», убедило немецких военных в том, что договор останется в силе.
Польско-большевистская война также сыграла важную роль в пересмотре советской военной доктрины и стратегии. Ход войны выглядел совсем не так, как это было в Гражданскую в России. Это была война быстрого маневра — даже более быстрая, чем кампании Гражданской войны — которая подчеркнула трудности победы в решающем сражении. Тухачевский разгромил поляков на Украине и в Белоруссии, но не смог закончить войну. Польско-большевистская война была технологически и оперативно менее сложной, чем Первая мировая на Восточном фронте, но повторила многие из ее уроков. Что еще важнее, она противоречила урокам, которые уже были получены в гражданской войне в России. Польские крестьяне и рабочие не поддержали вторгшихся русских. Классовые антагонизмы не оказались решающими. Вместо этого даже убежденные коммунисты должны были признать причины поражения, которые, казалось, повторяли аргументы военных профессионалов.
Когда в 1919 году начались германские контакты с Красной Россией, большевистское правительство находилось в разгаре отчаянной борьбы за выживание. Но к августу 1920 года ситуация изменилась. Большевики были готовы взять Варшаву и достичь границ Германии. В этот трудный момент ведущие деятели Веймарской республики были в смятении. Генерал Людендорф, среди прочих, надеялся сформировать коалицию против большевиков. Но три события в значительной степени уничтожили сопротивление союзу с Советской Россией.
Во-первых, старшие офицеры, выступавшие против такого соглашения, в основном были представителями националистических правых сил Германии. Эрих Людендорф, Рюдигер фон дер Гольц и фракция, которая сложилась вокруг Лютвица, считали сотрудничество с большевиками идеологическим предательством; в частности, они «считали, что свержение большевизма и восстановление монархии в России главное и единственное условие германо-русского союза». Но неудавшийся военный переворот в марте 1920 года — Капповский путч — привел к изгнанию многих из этих людей из рейхсвера, гарантируя господство просоветской клики сформировавшейся вокруг Секта. Кроме того, усилия французов по разделу того, что осталось от Германии, подорвали веру офицеров, склонных искать соглашения с западными державами. Наиболее вопиющей была поддержанная французами «декларация независимости Рейнской области», сделанная ими1 июня 1920 года. Наконец, на конференции в Спа в июле 1920 года канцлер Германии Константин Ференбах потребовал, чтобы Германии разрешили сохранить постоянную армию численностью 200 000 человек, а не 100 000, чтобы иметь возможность отразить любое коммунистическое вторжение. Союзники отказались. Это дало возможность Секту возглавить командование рейхсвером. Его начальник, генерал Рейнхардт, подал в отставку из-за этого вопроса. Теперь стало ясно, что Германия не будет включена в антибольшевистский крестовый поход, что неоднократно предлагалось представителями немецкого правительства. Можно сказать, что именно в этот момент фракция Ostpolitik(ориентация на сотрудничество с Советской Россией) решительно одержала верх.
Это не относилось ко всему немецкому правительству. Члены германского МИДа и некоторые гражданские лидеры Восточной Пруссии надеялись на победу Польши в польско-большевистской войне. Но очевидно, что многие представители правых политических сил, особенно в армии, были больше обеспокоены своим поражением от Антанты, а также возможностью возвращения утраченных территорий на Востоке, чем угрозой большевистского вторжения в Германию. Известие о предложении Тухачевского вернуть утраченные немецкие территории, несомненно, укрепило их мнение о том, что большевики были скорее друзьями, чем врагами.
Сект был лидером просоветской клики в правительстве. Он считал Ostpolitik необходимой для восстановления немецкой военной мощи. В частности, он пришел к выводу, что «Советская Россия была единственной страной, заинтересованной в ослаблении, если не в уничтожении, независимой Польши». Он считал Польшу краеугольным камнем Версальской системы. Только с союзником на востоке Франция могла сохранить свое окружение Германии. С советским вторжением в Польшу Сект нашел подтверждение своим мыслям.
Повышенный до Chef des Heeresleitung [главнокомандующего армией] в марте 1920 года, он соответствующим образом адаптировал немецкую оборонную политику. Начиная с июля 1920 года, большевистские силы все чаще пересекали границы Восточной Пруссии, сражаясь с польской армией. В ответ Сект отдал строгий приказ, что все офицеры рейхсвера должны «избегать любого конфликта с Россией или даже внешнего проявления враждебного отношения к ней. С другой стороны, следует избегать любого сотрудничества или помощи представителям и войскам держав Антанты...». Далее он отметил, что военнослужащие или широкая общественность, открыто поддерживающие белогвардейские или антибольшевистские силы, должны быть взяты под «контроль».
Формально Сект подчинялся приказам канцлера Ференбаха и министра обороны Отто Гесслера о строгом нейтралитете в польско-большевистском конфликте. Но его версия немецкого нейтралитета явно благоприятствовала Советам. Действительно, польское правительство постоянно жаловалось союзникам, что немецкие военные, когда они уходили из Восточной Европы в 1919 и 1920 годах, оказывали материальную помощь большевистским силам, грабили местные города и даже нападали на польские гарнизоны. Рейхсвер также начал передавать ограниченные разведданные о польской армии Советам, начиная с 1920 года. Но самое главное заявление фракции Ostpolitik и самого Секта прозвучало в разгар польско-большевистской войны. Когда Сект поверил слухам, что Красная армия разбила поляков в битве за Варшаву в августе 1920 года, он впервые очень ясно обозначил свою позицию по отношению к Советской России. 8 августа он написал докладную записку нескольким старшим офицерам, начав с заявления о том, что до него дошли слухи: «Победа русских над Польшей пробудила настроения и надежды в немецких военных кругах, которые указывают наши возможные направления действий в настоящее время. В частности, она возродила идею о том, что Германия может отменить Версальский договор с помощью русских армий в Польше, развязав новую войну против Антанты».
Сект не боялся «большевистского вторжения», отмечая общую слабость советского режима. Он объяснял его упадком военной промышленности, отмечая, что крупнейшие заводы, такие как Путиловский, производили лишь малую часть своей продукции поставляемой до революции 1917 года. Всё это накладывалось на хаос транспортной сети и серьезные проблемы с продовольствием и сельским хозяйством. Он считал, что в данный момент дело в том, что Россия не в состоянии поддержать Германию в общеевропейской войне, особенно в условиях еще одной долгосрочной блокады. Вместо этого Сект предложил альтернативу: «Мы хотим вступить в дружественный экономический обмен с Россией, чтобы помочь ей возобновить ее внутреннее развитие, чем подорвать саму идею советской системы, предоставив надежные альтернативы». Сект надеялся превратить Россию в союзника посредством экономического сотрудничества. Такой курс не только смягчил бы коммунизм в России, но и мог бы сделать её источником сырья в будущей европейской войне.
Кроме того Сект предполагал, что торговые отношения с Россией могут предоставить своего рода рычаг, необходимый для удержания большевистского режим от помощи КПГ. В том же меморандуме фон Сект заявлял, что рассматривает КПГ как самую большую угрозу выживанию Германии: «Мы должны противостоять большевизму как закрытому государству, не допуская формирования международного большевизма. Это требует абсолютного порядка внутри страны и самой жесткой борьбы против любой революции». Советы спонсировали КПГ на протяжении всего революционного насилия 1920-1923 годов. Факт, известный немецкому правительству.
Сект надеялся использовать отношения с Советской Россией, чтобы заставить большевиков отказаться от поддержки КПГ и самой революции в Германии. Но большевики сделали это только после провала восстания 1923 года. Все более тесные связи между военными двух стран окажутся наиболее важными для стабилизации отношений. В меморандуме Министерства иностранных дел Германии в августе 1923 года отмечалось, что Советы, особенно Красная Армия, начали сотрудничать по вопросу КПГ: «Русская политика теперь должна стремиться избегать осложнений... потому что армия желает [сотрудничества], особенно потому, что они еще не получили и не создали [желаемые] технологии и оборудование». Передача технологий и оборудования составляли последний компонент плана Секта. Он надеялся перевести запрещенную немецкую военную промышленность в Россию, где она могла бы служить основой поставок для Рейхсвера в будущей войне.
Так же, как это произошло в Германии, польско-большевистская война заставила и советскую сторону пересмотреть свою внешнюю политику. После сражений августа 1920 года Ленин и большевистское руководство обсуждали, насколько агрессивно они будут продвигаться на запад . Германия, по их мнению, созрела для революции. Но внешние силы смогли предотвратить её: союзные войска оккупировали Рейнскую область и следили за плебисцитами на восточных границах Германии. В то же время советское государство не могло прокормить собственный народ, не говоря уже о том, чтобы вести большую войну против победителей Первой мировой войны.
Летом 1920 года, когда события в Польше развивались стремительно, Ленин был занят Вторым всемирным конгрессом Коминтерна, проходящим в Москве. Окружавшим его людям стало ясно, что он борется с вопросом, как, а главное стоит ли, экспортировать революцию. В критические месяцы 1920 года Ленин и Политбюро колебались между двумя главными направлениями советской внешней политики: «перманентная революция» и «мирное сосуществование». Главной целью Ленина было защитить революцию в России. Даже летом 1920 года, когда казалось бы большевики победили, Врангель и Белая армия продолжали действовать на Украине, а около 70 000 японских солдат сотрудничали с остатками армии Колчака в Сибири.
Вступительная речь Ленина на съезде 19 июля 1920 года казалось раскрыла его приоритеты: выступление было сосредоточено на Германии и Западной Европе. Вскоре после этого два французских коммуниста спросили Ленина, как быстро Красная Армия двинется вперед в Центральную Европу. Ленин ответил: «Если Польша отдаст себя коммунизму, всеобщая революция сделает решительный шаг». Он остановился, а затем, как будто думает вслух, произнес: «Да, Советы в Варшаве, это означало бы, что Германия скоро рухнет… это означало бы, что буржуазная Европа расколется на части». Несколько дней спустя он сделал похожее заявление: «Должны ли мы остановиться на границах? Объявить «мир»? Напрасно воображать это!» Затем он добавил, что если в Польше не произойдет восстаний и военная ситуация ухудшится , он будет против того, чтобы «рисковать опасным поворотом событий».
Размышляя о судьбе Польши, Ленин не делал ставку на единственный вариант развития событий. В середине июля, по мере продвижения Красной Армии, большевики начали переговоры с западными союзниками через двух своих представителей в Лондоне. Они предложили прекратить любые дальнейшие наступательные действия в обмен на «версальские» ограничения для польской стороны: роспуск большей части польской армии, ограничения на вооружение и потенциальные репарации. Когда в начале августа 1920 года победа казалась гарантированной , Советы неожиданно отказались от своего предложения Германии. Копп сказал Мальцану, что «если в Польше будет установлен советский режим, [Россия] определит границу Польши с Германией на основе этнографических факторов». Одновременно Ленин отправлял на фронт постоянный поток телеграмм (особенно Сталину, тогдашнему комиссару на линии фронта) с приказами к агрессивным действиям. 12 июля он приказывал Сталину «ускорить яростное наступление». Эта противоречивая политика выявила еще одну особенность в советской внешней политике: продолжение борьбы во время переговоров. Это также показывает осторожность самого Ленина: он планировал экспортировать коммунизм в Центральную Европу, если военная ситуация будет благоприятной. Однако поражение Красной Армии под Варшавой в августе разрушило революционное очарование, накрывшее большевистское руководство, и оно начало становиться все более традиционным во внешней политике, возвращаясь к избитым путям внешней политики Российской империи в отношениях со своими соседями и великими державами.
Существуют некоторые споры о том, кто именно из большевистского руководства сопротивлялся нормализации советской внешней политики с Германией. Считается что это те, кто был связан с Коминтерном или с политическими левыми, такими как Адольф Иоффе, которые «жаловались Москве на неадекватность текущей советской политики [в Германии] – указывая, что они недостаточно агрессивны». С другой стороны, Радек, только что прибывший из Берлина, говорил Ленину, что можно было бы сформировать «русско-германский союз в форме modus vivendi, между коммунизмом и капитализмом». Советский посланник в Берлине Копп добавил к аргументам Радека, что КПГ находится в плачевном состоянии, разделена внутри себя и неспособна выиграть революцию. В ответном письме в Политбюро он описал КПГ «как очень слабую и не обладающую контролем над радикальными элементами». Копп писал, что любая попытка восстания обречена на провал. Это оказалось решающим аргументом в отказе Советов от поддержки немецких коммунистов. В июне 1920 года Политбюро «стремилось ограничить влияние деятельности Коминтерна в Германии». В то же время было решено расширить обычную разведывательную сеть Советской России в Германии, которая в 1923 году была направлена на помощь КПГ в свержении немецкого правительства. В 1920 году Советы решили создать официальную шпионскую сеть в Германии. Таким образом, растущий консерватизм во внешней политике — и ожидание того, что к СССР будут относиться как к нормальному члену сообщества наций — всё еще сопровождалось усилиями по подрыву иностранных правительств, якобы через «негосударственные агентства». Эта двуличная политика одновременного проведения революции и приспособления, будет доминировать в течение следующих трех лет германо-советских отношений. Но именно она оставила, в ограниченной степени, пространство для нормализации дипломатических отношений и начала экономического обмена.
Автор: Владимир Вольф