Наш старый дом мне казался таким красивым, уютным и большим.
Низкий деревянный забор, с потрескавшейся зелёной краской, и калитка, в которой было отверстие, чтобы просовывать руку и открывать щеколду.
Щеколда была исключительно для того, чтобы собака не открывала калитку и не пугала почтальоншу тётю Валю. Письмоноска, как называли её. А так, дома закрывали на навесной замок, да и то не всегда. Бывало такое, что закрывали просто на дрючок, с балачки это переводится, как палочка, колышек.
А соседи просто просовывали руку в отверстие калитки, открывали щеколду и запросто заходили во двор. Без предварительных звонков и оповещений о своём визите.
И всегда прервым вопросом было -
,,Есть хочешь?"
И могли вот так просто накормить голодного человека. Чем Бог послал.
Наша улица была с огромными тополями по обочинам дороги. И за ними канавы. В одну из которых меня столкнули гуси, и чуть не защипали меня наsмеrть. Мне было года три. 🙂 Еле отогнали гусей прочь.
Летом тополя давали тень, а весной с них летел пух, и я ловила пушинки и смеялась, словно весной опять вернулась зима.
Осенью хрупкие ветки тополя обламывались от ветра и часто рвали электрические провода.
А зимой их высокие верхушки были покрыты белым инеем, и искрились на солнце. Это была сказочная красота.
Дорога на нашей улице была разбитая.
По ней ездили только грузовики на консервный комбинат, велосипеды и изредка легковые машины. Тогда личный автомобиль это была роскошь, а так же символ богатства.
И ещё по дороге ездили подводы и телеги, запряжённые лошадьми. И когда проезжала телега с сеном, мы бежали за ней и цеплялись за подводу. Частенько возница угощал нас кнутом по рукам, но были и добродушные дяденьки, которые разрешали нам покататься. Провезёт нас пару кварталов, а потом остановит лошадь громким ,,тпрррру" и говорит:
Ну, всё ребятки, трохи прокатились и будет. Вертайтесь до хаты.
У нашего соседа деда Ежака была подвода. Ежак был суровый и молчаливый казак. Мне казалось, что он не умеет улыбаться и смеяться. Мы его боялись. Но за его подводой всё равно бегали, ловко уворачиваясь от кнутовища.
А после обильных дождей огромные ямы наполнялись водой, и часто в них увязали совхозные грузовики и трактора, которые ездили по нашей улице.
Это было целое приключение, смотреть, как выталкивают из лужи буксующий грузовик, который разбрызгивал грязь и брызги, а мужики ругались и хором кричали - ,,раз, два, взяли!!!!!"
А мы плавали по этой луже в старом корыте. Я была на улице самая маленькая по возрасту, и самая лёгкая. Корыто запросто выдерживало мой вес. Поэтому меня использовали, как пассажира плавучего корыта, отталкивая его палкой сначала от одного берега лужи, а потом от другого.
И я гордо восседала в корыте, плавая по волнам грязной лужи, громко распевая какую-нибудь песню, в клетчатом пальто, резиновых сапогах и красной шапке-косынке. Помните такие шапки?
Случалось, несколько раз, что корыто набиралось водой из лужи, или вообще переворачивалось, и я с рёвом приходила домой, мокрая и грязная. За что получала порцию советского воспитания от бабушки или мамы, и бонусом угол за створкой двери.
Летом, так и вообще мы плавали в этой яме, наполненной дождевой водой. Мы были счастливы, и не понимали, почему на нас ругались родители.
А весной, когда возле дворов всё покрывалось зелёно-жёлтым одуванчиково-травяным ковром, я плела венок из одуванчиков, и подпевала Лещенко, который пел из транзистора, передающего концерт ,,В рабочий полдень".
Из полей уносится печаль,
Из души уходит прочь тревога,
Впереди у жизни только даль,
Полная надежд людских дорога.
А взрослые пели - ,,И с полей доносится налей!" и все смеялись.
А на самом деле дом наш был маленький, низенький и бедный, которому не хватало мастеровых мужских рук и денег, и мама и бабушка, как могли облагораживали наш дом и держали его в порядке.
Но тогда я этого не понимала.
Когда наступали холода, мы замазывали на окнах все щели оконной замазкой, а то и просто пластилином. С двух сторон.
Маленькие деревянные окошки с одной рамой, в одно стекло.
А потом снаружи оббивали плёнкой, штапиками и маленькими гвоздиками.
Из-за разницы температур окна были всегда плачущие.
А зимой они замерзали причудливыми узорами. Внутри конопатили все щели ватой и лоскутиками, а потом поверх оклеивали окна газетными полосками. На клейстер из муки.
Как-то мама принесла с работы бабину кассовой ленты. Она была плотная, не такая, как сейчас бумага на кассовых чеках. Мама выпросила эту ленту для оклеивания окон. Было удобно. И резать полоски из газет не нужно было, и смотрелось аккуратно.
Но я была очень весёлая и находчивая девочка. И придумала играть в кондуктора. Надела на верёвку эту бабину и повесила на шею, а потом отрывала всем своим куклам и медвежатам билеты. А дальше вообще вышла на улицу и обилетила всех соседей и всех прохожих.
И так мне понравилось играть в кондуктора, что я играла в эту игру почти каждый день. Пока ленты осталось совсем мало. И за это меня совсем не похвалили мама и бабушка.
Но, как мы не утепляли к зиме окна, но дом наш отапливался печкой, дровами и углём. И как только печь затухала, вскоре в доме становилось холодно. И печь растапливали заново.
На печи стоял большой бак с водой. Чтобы была горячая вода. Как вы понимаете, водопровода в доме у нас не было, приносили ведром из уличной колонки.
В доме было три комнаты. Сначала заходили в сенцы. Там не было отопления. Лишь стояла двухкомфорочная газовая печь, керогаз для нагревания воды для стирки и холодильник Снайге.
Потом следовала комната без названия, в которой была печка, стоял обеденный стол, буфет, рукомойник на специальной табуретке и прямо возле печки стояла кровать на панцирной сетке с периной и подушками под кружевной накидкой.
Накидки использовались для сооружения фаты. А сверху на макушку надевалась( на резинке от трусов) подставка для заварочного чайника от самовара, которая была, как корона принцессы.
Это было очень красиво. Я бы сказала, что это было крутейшее изобретение советского девчачьего детства.
Под потолком была палка, на которой висели занавески, отгораживая кровать и превращая её в сказочный домик. А у изголовья была прибита полочка, на которой стояло радио. И я слушала концерты, радио-спектакли и детские передачи. И каждое утро начиналось гимном СССР и ,,Доброе утро, товарищи!"
Кровать была замечательная. И на ней было здорово прыгать, до самого потолка, сбивая перину вхлам, зная что всё равно влетит, но не в силах отказать себе в этой радости полёта.
Дальше шла самая большая комната, зал. Её стена была горячей от печки. Там был диван, сервант для посуды, тумбочка с чёрно-белым телевизором Рекорд, шкаф, диван и раскладное кресло. Потом в той комнате стояло пианино.
На полу был красивый двухсторонний палас с цветами. С одной стороны он был красный, а с другой стороны зеленый. На потолке висел простой пластмассовый абажур-шар мятного цвета, невероятной красоты. Он собирался из фрагментов в шар.
Когда вечером я смотрела с улицы на наш дом, окошки были освещены красивым уютным зеленоватым светом. На всю жизнь я сохранила любовь к зелёным абажурам. Это навсегда.
А дальше была маленькая дальняя комната. Которая ничем не отапливалась. И называлась она Холодная комната. Холод в ней стоял лютый. В ней было четыре окна(что было неправильно) и было лишь слуховое окошко в стене под потолком, чтобы из тёплой комнаты проникал воздух.
Зимой в комнате никто не спал, только открывали в неё дверь нараспашку, чтобы она совсем не превратилась в холодильник.
Осенью и весной окна были просто мокрющими от росы.
И каждый день, или бабушка, или мама, вытирали тряпкой стёкла и подоконники.
И даже лужи на полу. Когда ударяли морозы, то окна в Холодной комнате превращались в фантастически красивые морозные картины. Я любила рассматривать эти орнаменты на стёклах, причудливые витиеватые лапы сказочного мёрзлого леса.
В мае в Холодной комнате мама отмывала окна от пятен плесени, перестирывала занавески, вымывала пол.
А когда солнце становилось жарким, то открывали окно в Холодной комнате, запуская тёплый воздух внутрь чтобы согреть Холодную комнату.
Но как только наступало лето, то Холодная комната становилась самой жаркой комнатой. Потому что во все четыре окна светило солнце. И белые шторки на шнурочках не спасали от жары. И окна закрывали газетами на всё лето.
Но комнату мы так и продолжали называть Холодной. До самого того дня, когда сломали старый дом, и на его месте стали строить новый дом.
Наверное, это одно из самых значимых и запоминающихся событий в моём детстве... Да, наверное и в жизни...
И в новом доме, на том месте, где располагалась когда-то Холодная комната, первое время было очень холодно. Словно Холодная комната передала своё наследие новому дому...
Несколько лет назад мама продала наш дом. Приезжим людям, которые не понимают балачку, не знают наши песни, не знают историю нашей улицы, не знают тех добрых и простых людей, которые жили на ней. Новые хозяева нашего дома, для которых не дорог так, как был дорог мне, каждый сантиметр нашего двора, увитого виноградом, лианой сиренью, гортензией и разными цветами.
И закатали в асфальт и цветы,и деревья, которых у нас во дворе было видимо-невидимо. Мама любила цветы и разные растения.
И теперь там сделали гараж и два парковочных места.
Я долгое время не могла осознать, что дом, в котором прошло моё лучшее время в жизни, с которым у меня связаны значимые воспоминания, теперь это чужой дом.
И я боялась проезжать мимо моего дома. А однажды мы с мужем проехали мимо нашего дома. У меня заколотилось сердце и я впилась глазами в окна, ожидая увидеть тот давно забытый волшебный свет от нашего зелёного абажура, увидеть лица тех, кого уже я не увижу на этой земле...
Но дом смотрел на меня чужими окнами, чужой жизнью.. Это был уже чужой дом.
Вчера я смотрела на оно в нашей сербской квартире. Тут деревянные двойные рамы. Но окно почти такое же, как Холодной комнате.
Мокрое, плачущее окно. И вспомнила всё это. Так чётко и подробно, как могут люди, которые придают значение каждой мелочи...
Для которых светлое и доброе осталось там, в старом доме, в Холодной комнате, в луже с корытом, во дворе, где калитка закрыта на дрючок, всё там... Всё осталась в ТОЙ ещё стране, в ТОЙ их настоящей и единственной родине...
Благодарю ВАС за всё.
Ваша Белая Ворона💖