Автор: Крыс Питерский (и Мыська)
Раминь, очаровательные наши! Ныне на месте закат и все, как положено - пятница и мы вместе.
Помнится, сваяли мы в свое время внезапно глянувшийся читателям материал
И все с тех пор собирались сделать материал посвященный книге "нашего антиутопического все" Оруэлла "Фунты лиха в Париже и Лондоне", ибо считаем, что для литературы - она куда ценнее пресловутого ремейка Замятина или "Скотного двора".
Ну вот. Мы решились и сподвиглись. Надеемся, будет интересно. Ну и да - обязательно книжку прочитайте. Она хорошая!
Дисклеймер: это материал по книге, так что да - будут цитаты, и их будет много!
Прежде, чем приступать собственно к тексту - стоит сразу же уточнить ряд нюансов. Да, мы с Мыськой записные зануды и искренне считаем, что можно читать книги, не зная обстоятельств жизни автора и контекста, но полностью понять их тогда - точно не получится.
Так что во-первых, стоит вспомнить кое-что о биографии Эрика Блэра (ага, на самом деле, так его и звали). И тут выясняется много интересного...
- Час зачатья я помню не точно
Как и полагается восторженному борцу за социальную справедливость и все хорошее против всего плохого - Эрик родился отнюдь не в канаве. Напротив, как и полагается многим английским классикам (вспоминаем братьев Дарреллов), на свет он появился в британской Индии в семье уважаемого чиновника. Отец его занимал весьма почтенный пост в опиумном департаменте (тогда это называлось просто торговлей, хехе), был женат на наследнице весьма респектабельного бизнеса. Так что пусть золотой молодежью наш автор и не был, но "хорошим мальчиком из приличной семьи" - вполне.
Как и полагается хорошему мальчику - он получил более, чем приличное образование в весьма престижном Итонском колледже, а это не хрен собачий, особенно в те времена. К слову, ирония судьбы - преподавателем французского у него был некий Олдос Хаксли. Вот ведь встретились два одиночества...
После этого последовала респектабельная служба в полиции Бирмы (с лютой ненавистью позднее описанная Блэром в очерках), а потом чот накатило и понеслась...
Молодой человек буквально бросает все - и отправляется в вольное плавание, разыскивая себя. Помыкавшись в Лондоне и испытав нужду в средствах, он переезжает в Париж, там дешевле и интереснее. И вот там, в кухонном чаде и угаре низкооплачиваемых работ (о чем, собственно и пойдет речь в книге), он окончательно принимает решение. Буду литератором!
И да, повторим тезис из первого материала. "Фунты лиха" - это на наши деньги творчество блогера-дауншифтера. Сына газпромовского чиновника средней руки, который уехал в Новокузнецк, чтобы работать там в местном Макдональдсе. Не думаем, что это оскорбительное для автора сравнение - но для понимания "Фунтов" оно весьма важное. И к слову, насчет литературы...
- Куда там Достоевскому с записками известными
Есть такое интересное явление в литературе, называемое хитрым словом "фэкшн". Образуется сей термин от слияния двух английских слов fact и fiction. Этакая ни сказка, ни быль - а что-то 50/50. При этом, как правило, подаваемая от лица непосредственно автора, без изобретения некоего персонажа-рассказчика.
Мало-мало начитанному читателю весьма знаком этот жанр. Несмотря на буржуйское наименование, в нем отметились как минимум два выдающихся отечественных российских писателя XX века - прекрасный вовеки Виктор Викторыч Конецкий (который, к слову, напрямую говорил о своих книгах как о фэкшне), и замечательный Довлатов. Ну а в британской литературе несомненный мастер этого жанра - нежно любимый нами Джерри Даррелл, чья "трилогия Корфу" является фэкшном от начала и до конца. Об этом, к слову, мы тоже писали
Так вот. Самое главное, что стоит помнить читателю Блэра (с момента издания "Фунтов" - уже Оруэлла), так это то, что мы имеем дело именно что с фэкшном. Реальные события жизни писателя отнюдь не идеально бьются с событиями книги. Особенно вторая часть, дописанная уже после возвращения Блэра из континентальной Европы - и примирения с семьей, о котором он скромно умалчивает. Фактически, "лондонская" часть книги это результат целенаправленных изысканий (наподобие Джека Лондона с его "Людьми бездны"), а отнюдь не настоящая история мыканий несчастного Эрика. И да, повторимся, это не обман - это жанр.
Ну, а теперь после этого важного вступления - давайте уже читать!
- Помню только, что стены с обоями
Литературность и еще раз литературность! Вот, что встречает нас с первых же строчек "Фунтов" и разом отметает все сомнения о предназначении книги.
Париж, улица дю Кокдор, семь утра. С улицы залп пронзительных бешеных воплей – хозяйка маленькой гостиницы напротив, мадам Монс вылезла на тротуар сделать внушение кому-то из верхних постояльцев. У мадам деревянные сабо на босу ногу, седые волосы растрепаны.
Мадам Монс: «Sacree Salope!(Чертова шл8ха!) Сколько твердить, чтоб клопов не давила на обоях? Купила, что ли, мой отель? А за окно, как люди, кидать не можешь? Espece de trainee!(Ну и потаскуха!)»
Квартирантка с четвертого этажа: «Va donc, eh! Vieille vache!(Да заткнись, сволочь старая!)»
Согласитесь, столь красочное начало явно не свидетельствует о чрезмерной дидактичности книги, не так ли? Сразу же становится понятно (и в процессе прочтения это ощущение лишь крепнет), что автору яркие образы и картинки куда интереснее глубинного смысла. Периодически, впрочем, он спохватывается и пытается отрицать это:
Однако я пишу об окружавших меня курьезных типах лишь потому, что все они часть темы. А тема моего рассказа – бедность, впервые коснувшаяся меня здесь. Здешняя трущоба и диковинные здешние судьбы преподали первый наглядный урок нищеты, положив основание дальнейшим моим упражнениям в этом предмете. Вот почему следует дать некое общее представление о том, что же вокруг творилось.
Учитывая, что этому одинокому абзацу предстоит пара страниц весьма сочных и увлеченных описаний - позволим себе усомниться... Чего стоит хотя бы вот это:
Скажем, чета Ружиер. Парочка старых, лилипутского роста оборванцев занималась весьма курьезным ремеслом. Вообще-то они торговали открытками на бульваре Сен-Мишель. Фокус в том, что открытки продавались наглухо запечатанным пакетом – как порнография, являясь просто видами старинных замков на Луаре. Покупатель это обнаруживал чересчур поздно; жалоб, разумеется, не поступало. Наторговывая недельную сотню франков и соблюдая строгую экономию, Ружиеры умудрялись всегда держать себя в привычном полуголодно-полупьяном равновесии. Зловоние из их каморки шибало в нос уже на предыдущем этаже. По уверению мадам Ф., супруги Ружиеры ни разу за четыре года не раздевались.
Не очень тянет на социальную сатиру, а вот на увлеченное повествование "просто о картинках" - вполне, не так ли?
Впрочем, вернемся к сюжету (ну, или к тому, что здесь вместо него). Перед нами молодой Эрик. Он беден, проживает в парижском клоповнике - и положительно не знает, что будет завтра. Впрочем, учитывая колорит вокруг него, сомневаться не приходится в одном, будет интересно.
Как положено по законам жанра, в начале повествования, герой переживает кризис. Уроки английского, которыми он жил до сих пор внезапно закончились, а новой работы не предвидится. Любопытно, что мытарства ГГ автор, в отличие от какого-нибудь Достоевского подает не через внутренние терзания, а жадно смакует чисто внешние события.
Выясняется крайняя ненадежность шести франков в день. Подлые бедствия то и дело лишают пропитания. Истратив последние восемьдесят сантимов на кружку молока, кипятишь его над спиртовкой, во время этой процедуры замечаешь ползущего по рукаву клопа, щелкаешь ногтем – хоп! насекомое падает прямо в молоко. Ничего не поделать: молоко выплескиваешь, сидишь голодным.
Идешь в булочную купить фунт хлеба, ждешь, пока впереди отпускают тоже фунт. Но небрежная продавщица отрезает чуть больше: «Pardon, mоnsieur», – щебечет она, – не возражаете побольше на два су?». Хлеб по франку за фунт, в кармане ровно франк. Представив, что и тебе вдруг предложат доплатить два су, вынудив сознаться в их отсутствии, спасаешься паническим бегством. Лишь многие часы спустя отважишься снова зайти сюда за хлебом.
Решаешь франк потратить на килограмм картофеля, но одна из монет оказывается бельгийской и зеленщик ее бракует. Выскальзываешь из лавки с тем чтобы уже никогда там не появляться.
Забредаешь в респектабельный квартал, видишь идущего навстречу приятеля и, скрываясь, ныряешь в ближайшее кафе. В кафе, однако, надо что-нибудь заказать, так что последние полфранка дарят тебе чашечку кофе с плавающей сверху дохлой мухой. И череда подобных бедствий бесконечна, являясь частью берущей за горло нужды.
Далее нас ждет весьма красочное (как же без этого) описание ломбардного быта, а потом, как положено по законам жанра - на сцену выходит напарник ГГ, Борис...
- Он был мне больше, чем родня
Именно при появлении Бориса у дотошного читателя начинают закрадываться сомнения. Уж больно колоритен и объемен данный персонаж
Оригинальную личность Бориса, долгое время ближайшего моего сотоварища, надо вкратце обрисовать. Это был крупный, явной военной стати красавец лет тридцати пяти, правда, из-за болезни, от длительного постельного режима чудовищно растолстевший. Как у всех русских беженцев, за плечами жизнь, полная приключений. Родители, расстрелянные в Революцию, были из богачей, сам Борис всю войну прослужил офицером Второго сибирского полка, лучшего, по его словам, отряда российской армии. В эмиграции работал сначала на фабрике по производству щеток, затем рыночным грузчиком, потом мойщиком посуды и дорос, наконец, до официанта. Заболел он, когда служил в «Отеле Скриб», имея в день по сотне франков чаевых. Мечтой Бориса было стать метрдотелем, накопить пятьдесят тысяч и завести аристократический ресторанчик на Правом берегу.
Справедливости ради, стоит заметить, что беглая проверка показала, что Второй сибирский полк таки действительно существовал, более того, имел весьма достойную историю, отметившись участием в русско-японской войне и не только. Например, брал Пекин в 1900. Не знали про такое событие? А зря! Прелюбопытная история была-с...
Но все же Борис слишком ярок, слишком характерен, чтобы быть просто персонажем из мемуаров. Именно благодаря ему становится понятно, что перед нами не столько автобиография, сколько яркое, сочное повествование, в котором достоверность не столь важна, как художественный эффект.
- Я вам мозги не пудрю — уже не тот завод
Специально уточним - мы вовсе не склонны заниматься разоблачительством и "выводить Оруэлла на чистую воду". Отнюдь. Тем более, что большинство описываемых в книге событий, по понятным причинам, ныне уже не проверишь.
Наоборот, мы хотим обратить внимание читателя на то, что это прекрасная книга. Но написанная именно как книга - с сопутствующими украшательствами и заигрываниями с публикой. Чего стоит только эпизод, в котором Эрик и Борис попадаются на удочку мошенников, притворяющихся "тайной ячейкой русских коммунистов".
Уверившись, что вокруг чисто, мы юркнули в подъезд. Гладившая белье прачка-француженка сказала, что к «русскому господину» через двор, затем вверх по лестнице. Мы одолели несколько маршей и остановились – перед нами высился угрюмый молодой человек с шевелюрой, растущей чуть не от бровей. Подозрительно глядя на меня, он жестом загородил дорогу и обратился ко мне по-русски.
– Mot d'ordre! – рявкнул он, не дождавшись ответа.
Я испуганно замер. Паролей я не ожидал.
– Mot d'ordre! – повторил русский.
Шедший позади друг Бориса вышел вперед и что-то сказал: назвал пароль или дал объяснение. Это, надо полагать, удовлетворило мрачного молодого человека, так как он проводил нас в комнатушку с замазанными мелом окнами. Обстановка убогой конторы, по стенам плакаты русским шрифтом, громадный аляповатый портрет Ленина. За столом сидел русский, небритый и без пиджака, – надписывал адреса на бандеролях наваленных рядом газет. Со мной он заговорил по-французски, с сильным акцентом.
– Крайнее легкомыслие! – раздраженно воскликнул он. – Почему вы явились без белья?
– Без белья?
– Все, кто приходят к нам, идут с бельем, будто бы в прачечную здесь внизу. Следующий раз имейте при себе большой узел. Недопустимо наводить на след полицию.
Вполне себе достойно экранизации Гая Ричи, как нам кажется...
Впрочем, опять же - по законам жанра, повествование чуть темнеет и нахмуривается. Начинается как раз та часть истории, по которой и известны более всего "Фунты". Мыкания наших героев по малооплачиваемым работам на кухне и около (довольно много места заняло бы объяснение термина "плонжер", но нет - это не только посудомой).
Данная часть, составляющая "ядро" книги - весьма объемна, так что вряд ли мы рискнем пускаться в ее полный пересказ. Отметим лишь, что по нашему, пусть небогатому - но имеющемуся опыту работы в общепите, она более чем реалистична...
На кухне грязь была похлеще нашей. Это не фигура речи, а констатация факта, когда говорят, что французский повар способен плюнуть в суп (не тот, естественно, которым сам он намерен угоститься). Здешний повар артист, однако отнюдь не гений чистоплотности. В определенной мере небрезгливость даже необходима его артистизму: шикарный вид еды требует антисанитарной обработки. Когда шеф-повару передают для заключительного оформления какой-нибудь бифштекс, вилкой маэстро не пользуется. Он хватает мясо рукой, хлопает его на тарелку, укладывает пальцами, облизав их с целью проверить соус, перекладывает кусок, снова облизав свой инструмент, затем, чуть отступя, критически глядит на блюдо, подобно живописцу перед мольбертом, и наконец любовно завершает композицию толстыми розовыми пальцами, с утра облизанными уже стократно. Будучи удовлетворен, шеф-повар тряпкой удаляет отпечатки пальцев с фарфоровых краев и вручает произведение официанту. И официант, конечно же, несет тарелку, запустив в соус свои пальцы – мерзкие, сальные пальцы, которыми он беспрерывно приглаживает густо набриолиненную шевелюру. Всякий раз, уплатив за бифштекс в Париже свыше десяти франков, можно не сомневаться в пальцевой методе приготовления. В дешевых ресторанах по-другому, там эти пакости еду минуют; куски, подцепив вилкой из кастрюли, раскидывают по тарелкам без художеств. Грубо говоря, чем выше цена в меню, тем больше пота и слюны достанется вам бесплатным гарниром.
Вторым планом повествования здесь идут весьма любопытные зарисовки встреченных Эриком персонажей, и эти зарисовки выдают в Оруэлле недюжинного публициста, жадного до подробностей и острого на язык.
Особой странностью Фуре было то, что, являясь коммунистом, спьяну он круто выворачивал к бешеному патриотизму. Сев за столик поборником великих интернациональных принципов, после четырех-пяти литров вина вскакивал шовинистом, разоблачал шпионов, призывал громить всех иностранцев, и, не будучи вовремя укрощен, швырялся бутылками. Именно на этой стадии произносились его субботние речи. Всегда одно и то же, слово в слово:
– Граждане Республики! Есть ли тут среди вас французы? Если тут еще есть французы, я поднялся, чтобы напомнить – решительно напомнить о славных днях войны. Пробил час оживить в памяти дни единения и героизма – решительно оживить дни единения и героизма. Пробил час вспомнить павших героев – решительно вспомнить павших героев. Граждане Республики, я сам был ранен под Верденом…»
Здесь он частично раздевался, демонстрируя след своей раны. Гремели аплодисменты. Речи Фуре воспринимались нами как лучшее комическое зрелище. Это был знаменитый на весь квартал спектакль, к началу которого подходили зрители из других бистро.
- Нас чуть не с музыкой проводят, как проспимся
Вторая часть, повествующая о мытарствах Эрика в Англии - сразу обращает на себя внимание резкой сменой тональности. Если "Парижская" часть в целом весьма иронична и даже некоторым образом жизнерадостна, резко срываясь в дидактичность лишь под самый финал, то события "Лондонской" части подаются куда как серьезнее.
Тут уже мало места ироническим зарисовкам и забавным бытовым подробностям, зато куда больше авторских отступлений и оценок. И этому есть простое объяснение. По сути мы имеем дело с продолжением, написанным Оруэллом уже после выхода первой части, названной "Записки посудомойщика (плонжера)". Тут уже не воспоминания правят бал - а целенаправленный поиск. Да, тут ГГ окончательно расходится с автором, ибо как мы уже говорили выше - обстоятельства, из-за которых Эрик бродил по ночлежкам Лондона сильно отличаются от реальной истории Оруэлла.
Впрочем, оно все еще хорошо и колоритно. И да, тут журналистская цепкость Оруэлла и интерес к персонажам проявляются в полной мере.
Спальня была на пятнадцать коек; мрак, теснота и едкий душный запах распаренной мочи, такая скотская вонища, что поначалу дышишь короткими затяжками, боишься наполнить легкие. Только я лег, из темноты ко мне склонилась фигура, забормотавшая благовоспитанно и пьяно:
– Как, мальчик из славной доброй школы? – (Пьяный различил мой выговор, когда я что-то говорил Падди.) – Нечасто встретишь в этих стенах. А перед вами, позвольте представиться, старина итонец. Сквозь дни и годы бесподобный наш ветерок – вы понимаете.
Фальшивя, он задребезжал песенку, под которую воспитанники Итона гребут на лодках:
Свеж ветерок попутный,
И веет от лугов…
«Кончай,…, орать!» – раздалось с нескольких соседних коек.
– Вульгарные людишки, – произнес старина итонец, – весьма вульгарные. Забавное, однако, местечко для нас с вами? Знаете ли, что говорят мне мои друзья? «Ты, М…, – твердят они, – пропащий». Абсолютная истина – пропащий. Пал на самое дно жизни; не то что эти… вокруг, которым от рождения ниже не опуститься. Нам, павшим ребятам, надо бы слегка поддерживать друг друга. Печать юности навсегда – вы понимаете. Могу я предложить вам выпить?
Доставая бутылку шерри-бренди, он покачнулся и всей тяжестью рухнул поперек моих ног. Раздевавшийся Падди поднял его за шиворот:
– Вали обратно в койку,… очумевший!
Старина итонец, шатаясь, добрался до своей кровати и вполз под простыни, не сняв ни галстука, ни пиджака, ни даже ботинок. Многократно среди ночи слышалось его бормочущее как бы со стороны «ты, М…, пропащий!». Утром он так и спал, в костюме, прижимая к себе бутылку. Был он на вид лет пятидесяти, с тонким, истасканным лицом и, что довольно любопытно, экипирован весьма щегольски. Торчавшие из нищенской постели элегантные дорогие туфли смотрелись подозрительно. И, между прочим, стоила его бутылка шерри-бренди здешнего двухнедельного проживания, то есть от бедности он не страдал. Должно быть, шлялся по ночлежкам в поисках «нежных мальчиков».
Здесь куда меньше быта - но гораздо больше человеческих историй. Бродяги, неудачники, святоши и полицейские. Разнообразие "профессий" среди нищих и специфика разных видов ночлежек. Все это зафиксировано с такой дотошностью, что уже слабо веришь в Эрика, но зато начинаешь уважать Оруэлла. Проблема, правда, в том, что слишком часто и автор и его персонаж принимают рассказы своих знакомых за чистую монету - при этом неизменно повторяя, что бродягам верить не стоит.
Следующий рассказчик напомнил о Гилдрое, шотландском разбойнике: Гилдроя приговорили к виселице, а он убежал, захватил приговорившего судью и сам – шикарный парень! – судью повесил. Бродяги любят конечно героев исторических, но интересно, как они сюжеты о героях переиначивают. Скажем, по их версии Гилдрой бежал в Америку, хотя известно, что его поймали и казнили. Правка несомненно делается сознательно, целенаправленно – точно так же дети подправляют истории Самсона и Робин Гуда счастливыми, то есть весьма фантастичными, концовками.
Стоит ли говорить, что и история про пресловутые "двухпенсовые" после такого вызывает как минимум, сомнение? Тем более, что автор предлагает нам на выбор целый ассортимент описаний реальных ночлежек...
В целом, мы бы советовали рассматривать "лондонскую" часть как самостоятельное произведение, которым она по сути и является.
Фух... Вот такая вот простыня ныне вышла. Просим прощения за изобилие чужого текста, но сами понимаете, говорить о книге, не используя ее - это удел уроков литературы в девятом классе. Резюмировать бы хотели просто - "Фунты лиха" это то, что надо читать. И уж простите, на наш снобский взгляд, литературную ценность они представляют куда как большую, чем "1984" или "Скотный двор", Ибо учить, как не надо жить - могут все. А вот рассказать о том, что такое жизнь, получается уже куда как реже.
Спасибо за внимание, ну и это... Всем тепла и мирного неба над головой!
P.S. Таки да, теперь это будет здесь всегда. Искреннее спасибо всем за донат. Ныне это очень важный стимул писать!
Желающим поддержать шпильманский труд сообщаем - можно заслать малую копеечку на счет нашей драгоценной супруги 4276 5500 7703 9157. Это совершенно необязательно, но всегда очень приятно
Заходите в наш Телеграмм!
Крыс и Мыська ждут вас на своем канале "Кино, вино и Мимино".
Не примените заглянуть к Ефросинии Капустиной - там интересно про другие страны и других людей
И конечно же читайте замечательный блог Фантагиро Бурерождённой (да, эта покорябанная ссылка уже стала фичей!)