Солнце уже клонилось к закату, заливая поле мягким оранжевым светом, когда пастух гнал коров домой. Тяжелыми шагами они шли по пыльной дороге, тревожно покачивая рогами и тихо словно переговариваясь друг с другом протяжным мычанием. Пастух, усталый, но довольный удачным днем, поглядывал на запад, где темнел край леса, который оставалось пересечь. Дорога была пустынна, лишь иногда ветер поднимал пыль грунтовки и приносил запах трав и прелой земли с луга.
Низкое солнце заливало поле мягким, оранжевым светом, играя на боках тяжело шагающих коров, что медленно тянулись обратно к деревне. Их крупные, темные тела качались, как волны, то поднимаясь, то опускаясь на выбоинах старой дороги. Пастух, невысокий и коренастый мужчина, шёл сзади, постёгивая длинной хворостиной, лениво покрикивая на самых медлительных. Он уже ощущал в себе тепло деревенского очага, к которому они должны были скоро дойти, как вдруг что-то в воздухе переменилось.
Тяжёлое, вязкое молчание спустилось на поле. Тонкие стрекотания кузнечиков прекратились, птицы смолкли. Оглянувшись, пастух заметил, как краем леса наползла густая, чуждая тьма. В следующий миг тишину разорвал мощный хлопок, будто небо разверзлось: над лесом поднималось что-то огромное, размахивая кожистыми, покрытыми чешуёй крыльями. В мгновение ока это нечто пронзило пространство между небом и землей, превратившись в кошмарный силуэт трёхглавого Змея.
Гигантское тело, длинное, как десяток сосен, и чешуя, блестящая, как железные пластины, переливались в закатных лучах. Огромные головы — каждая с зазубренной пастью, полыхающей огнем, — обрушились на стадо. Пастух застыл, будто ноги приросли к земле. В одно мгновение первая голова захватила корову, и её рёв сменился треском ломающихся костей; вторая, оскалившись, выплюнула столб огня, обжигая спины теснящихся друг к другу животных. Запах горелого мяса и шерсти наполнил воздух. Третья голова, медленно повернувшись, устремила свой змеиный взгляд на самого пастуха.
Слепой ужас заставил его попытаться отползти назад, но змей, опустив одну голову к самой земле, произнёс глубоким, утробным голосом: — Где лежит путь до стольного града Киева?
Пастух, заикаясь, едва смог указать в сторону заката, но его страх был непродолжительным. Оскалив челюсти, змей, не дожидаясь ответа, резко выбросил шею вперёд, и пастух пропал в его пасти так же, как и его стадо — растерзанный, сожжённый, поглощённый сгинул без следа.
******
Змей Горыныч, взмахнув крыльями, поднялся в небо и двинулся в сторону стольного града Киева, но по пути его взгляд зацепился за небольшую деревню, укрывшуюся у подножия лесистых холмов. Крылья его были столь велики, что казались черными тучами.
Деревня, мирно застывшая в предзакатной тишине, и не подозревала о приближении кошмара.
Рёв змея разорвал небо, подобно грому, когда он стремительно снизился, словно обрушиваясь из туч, и в мгновение ока оказался среди домов. Люди, услышав грохот, выбежали из изб, кто с криками, кто в немом ужасе. Но не успели они осознать, что на них обрушилось, как первая голова змея изрыгнула адское пламя, поджигая крыши, превратив дома в пылающие факелы. Второй головой он схватил двух женщин, унося их высоко в воздух и разрывая одним движением челюстей, от чего кровавый дождь пролился на бегущих в страхе крестьян.
— Жалкие людишки! — раздался его рокочущий голос, и все три головы синхронно склонились над деревней. — Передайте вашему князю в Киеве, что приходит мой господин, Кощей Бессмертный, за своей данью! Золото и самоцветы должны быть сложены к его ногам! Каждый месяц я буду являться сюда за одной из ваших красавиц и пожру её, как пожираю вас! А не то, всю Русь спалю начисто!
И с этими словами он взмахнул хвостом, обрушив его на землю и разметав несколько домов. Крики женщин и детей слились с треском горящего дерева, а Змей, удовлетворенный разрушением и паникой, вновь поднялся в небо, оставляя за собой лишь огонь и запах смерти.
*******
В тёмной палате, освещённой лишь слабым светом факелов, князь Владимир хмуро мерил шагами зал. Добрыня Никитич сидел на скамье у окна, его взгляд был тяжёлым, но задумчивым. Оба думали о том, куда могла исчезнуть Забава Путятична. Дворня перешёптывалась о странных византийских гостях, стальных витязях и таинственных куклах, но пока всё это было лишь домыслами и догадками.
Вдруг раздался шум, и к князю поспешно вошёл гонец. Его лицо было бледным, одежда изорвана, а взгляд полон ужаса. Он низко поклонился, прерывисто дыша, и попытался собраться с мыслями.
— Великий князь Владимир… — голос гонца дрожал, но он продолжил, с усилием проглатывая слова, — я пришёл из деревни Ярополец, что в двух днях пути отсюда… Там, где была деревня, остались только пепелища. Весь наш люд… все были истреблены огнём и когтями… На нас налетел Змей трёхглавый, как черная туча, глаза его полыхали, а пасти полны были адского пламени…
Князь нахмурился, взглянув на Добрыню, и махнул гонцу продолжать.
— Этот Змей, — прохрипел гонец, — сказал нам перед тем, как сжёг деревню, что хочет дань от стольного града Киева. Хочет золота, хочет самоцветов. А для себя… — гонец задрожал, едва справившись с ужасом, который заполнил его глаза, — каждый месяц он хочет видеть у пепелища красавицу русскую.
На миг воцарилась тишина. Гонец смотрел на князя и Добрыню, глаза его были полны ужаса и мольбы.
— Пепелище всё, что осталось от Яропольца, — добавил он тихо. — Несколько человек едва успели спрятаться в оврагах, они всё видели и чудом остались живы…
Владимир нахмурился, сжав кулаки. Добрыня, не отрываясь, смотрел на гонца, и его лицо потемнело от гнева и решимости.
******
Когда весть о нападении Змея Горыныча разнеслась по двору, Добрыня не медлил ни минуты. Уже через час он собрал отряд верных витязей, каждый из которых был готов положить жизнь за Русь. С оружием и припасами, с закалёнными в битвах мечами и щитами они выдвинулись на поиски огненного чудовища, по пути к сожжённой деревне Ярополец.
Первый день их пути прошёл без происшествий, лишь тревожное молчание висело над лесом. К ночи кони начали вздрагивать и фыркать, чуя что-то неладное, а витязи то и дело переглядывались. На утро второго дня Добрыня встретил беженцев: выжившие, измученные и опалённые огнём, рассказывали о том, как целые деревни обращены в пепел. Крестьяне, выбежав из-за деревьев, с ужасом поведали, что видели Змея, как он вгрызается в людей и дома, и как его глаза полыхают адским огнём.
К концу второго дня, едва выйдя из леса, Добрыня и его отряд остановились перед необъятным пшеничным полем, за которым высилась гора. Над ней струился чёрный дым, а багровые отблески пламени на горизонте предвещали близкое горе и смерть. В высоком небе мелькала массивная тень — Змей кружил над горой, словно предвкушая очередное пиршество.
Добрыня, не колеблясь, пришпорил коня, и отряд рванулся вперёд, перепахивая поле копытами. Змей заметил их, и тяжёлый рев его, заполнил воздух. Он устремился вниз, словно туча, и с рёвом обрушился перед всадниками.
Первыми в атаку пошли самые смелые витязи. Они помчались вперёд, вскидывая щиты, но Змей, склонив одну из голов, выдохнул огненное пламя, которое, потоком накрыло первых всадников. Огонь вцепился в их доспехи, и они, вопя от боли, попытались спастись, скидывая что могли с себя.
Чудовище мгновенно перекинулось на следующую группу, рвя их когтями, словно тряпичные куклы.
Второй головой Змей метнулся влево, одним движением хватая человека за седла. Его пасть смыкалась с хрустом трещащих внутри костей, и кровь брызгала на пшеничное поле, превращая его в алое. Уцелевшие отряды окружили Добрыню, сражаясь с отчаянием, но Горыныч был неутомим, его клыки рвали доспехи, а когти, проникая внутрь — плоть.
Добрыня, видя, что его люди гибнут, со всех сил пытался атаковать Змея. С мечом наготове, он бросился вперёд, целя в шею чудовища. Несколько витязей последовали за ним, ударив со всех сторон, но Змей взмыл в воздух, размахнув крыльями, и его хвост, словно чудовищный бич, смёл последние ряды.
— Чего ты хочешь, Горыныч? — крикнул Добрыня, отбросив щит, чтобы схватиться за меч обеими руками. — Я здесь, иди сразись со мной!
— Вас всех! — раздался рёв Змея из трёх глоток. — И ещё больше, каждый месяц, пока не падёт станете платить дань!
В этот момент Змей, оглушая всё вокруг, устремился к оставшимся в живых крестьянам что обходили битву стороной, и один за другим они исчезли в его пастях. Последним ударом Змей обрушился на Добрыню, размахивая хвостом и когтями. Добрыня успел отбить несколько ударов отлетая в сторону сам. Он оказался под ногами чудовища. Змей поднял его высоко над землёй, сжимая, как тряпичную куклу.
Сосредоточившись, Добрыня рванулся вперёд, метнул свой меч в одну из голов, и меч, вибрируя, пронзил шею Змея. От дикой боли тот разжал когти, и Добрыня полетел вниз, сквозь кроны деревьев, пока его тело не поглотили тёмные воды лесного озера.
Ледяная вода поглотила Добрыню, остудив кольчугу, омыв ожоги и приглушив боль. Тишина опустилась над лесом.
*****
Добрыня, опираясь на меч, вошёл в палаты князя Владимира, следы недавней битвы всё ещё проступали в его усталом взгляде. Лицо было покрыто сажей и грязью, а доспехи — изрядно потрёпаны. Владимир, взглянув на него, нахмурился, увидев серьёзность, застывшую на лице своего богатыря.
— Ну, что расскажешь, Добрыня? Каков враг этот, Змей Горыныч?
Добрыня, тяжело выдохнув, начал:
— Князь, не тот это враг, чтобы один человек его одолел. Отряд наш пал, как будто трава под косой. Мечам и щитам не по силам выдержать его жар и когти. Огнём Змей полыхает и кости ломает, людей хватает словно комья земли… Я, княже, чудом остался жив — Змей меня бросил, да водой озёрной мои раны смыло. Но так просто его не одолеть.
Князь Владимир нахмурился, задумчиво вглядываясь в пламя факелов, освещающее его лицо.
— Нужен нам борец со Змеем, тот, что силой не уступит этому чудищу, — проговорил Владимир, поднимая взгляд на Добрыню. — Есть такой человек под Киевом, у урочища. Он уже давно занялся своим делом — кожу дубит да мнёт её для обуви. Некогда он был великим борцом, а теперь меч в землю воткнул и живёт тихо.
— Кто ж это? — спросил Добрыня, удивлённый.
— Никита Кожемяка, его имя, — ответил князь, — сила в нём с рождения огромная. Говорят, в кулаке его мощь небывалая. И не он один живёт там. Микула Селянинович, земледелец и могучий богатырь, тоже обосновался рядом.
— Слышал я о Микуле, — кивнул Добрыня. — Землю он вспахивает так, что горы трескаются, да и дух его твёрд. Пойду к ним, княже. Может, вместе сумеем справиться с Змеем Горынычем.
— Так и быть, — сказал Владимир. — Ступай к урочищу. Пусть воля и сила их восстанет против чудища. А если и это не поможет… тогда придётся последнее.
Добрыня поклонился князю и вышел, решив в этот же вечер отправиться к урочищу, где обитал легендарный Никита Кожемяка, вместе с Микулой Селяниновичем.
*******
Добрыня, покинув княжеский двор, направился через Киев, пересекая городские улочки, наполненные шумом и гомоном. Люди провожали его взглядами, перешёптывались. Оказавшись за стенами города, он двинулся в сторону урочища, о котором говорил князь.
Когда он подошёл ближе, перед ним открылась небольшая долина, укрытая старыми дубами и холмами. На одном из них стоял дом, из которого доносился стук и запах свежей кожи. Чуть дальше, на ровном поле, Добрыня увидел богатыря, который, в богатых сапогах, мерным шагом вёл плуг, сверкающий самоцветами на солнце. Оба дома, что стояли рядом, принадлежали легендарным Никите Кожемяке и Микуле Селяниновичу.
Подойдя ближе, Добрыня остановился и наблюдал, как Никита держал в руках толстенные змеиные шкуры. Сначала он осматривал их, затем, напрягая мышцы, разрывал на куски, проверяя прочность. В его руках змеиные шкуры расходились, как тонкие нити, и от каждого куска он отрывал по полоске, превращая их в крепкие пояса.
Поражённый этим зрелищем, Добрыня подумал: «Что за диво! Если такие руки разрывают змеиные шкуры, то и меч крепко держат почему не на службе?»
Добрыня приблизился и приветствовал богатырей. Никита, протирая руки, кивнул ему, а Микула облокотился на плуг, с добродушной усмешкой вытирая пот со лба.
— Добрынюшка, слышали мы о тебе и подвигах твоих, — начал Микула, — и знаем, что пришёл ты не просто так.
— Так и есть, добры молодцы, — ответил Добрыня. — Нужна ваша помощь против Змея Горыныча, что разоряет наши земли. Князь Владимир послал меня к вам в надежде, что с вашей силой удастся одолеть чудовище.
Микула, отложив плуг, усмехнулся и покачал головой:
— Подати я собираю, дружище, по княжескому приказу, и не могу оставить земли свои без хозяйского ока. К тому же люблю я это вот дело — поле вспахивать, землю чувствовать под ногами.
Добрыня перевёл взгляд на Никиту, но тот лишь пожал плечами.
— А я что, — проговорил Никита. — Я не богатырь, просто ремесленник. Моя сила — в коже, в ремесле, что мне по душе. Руки мои змеиные шкуры обрабатывают, да ведь это всё ремесло, а не воинское дело.
Добрыня нахмурился.
— Не для себя просить пришёл я. Видели бы вы те деревни, что он в пепел обратил, слышали бы крики тех, кто остался там, кто видел адское пламя его. Змей идёт сюда, на Киев, и если не остановим его, то сожжёт он всё, до последнего дома.
В этот момент словно в подтверждение его слов из-за холма по дороге стали тянутся беженцы, идущие в Киев.
Сначала Никита и Микула не различали лиц, но неясные фигуры на горизонте вызывали смутное беспокойство. И только когда эти люди приблизились, перед их глазами открылась картина скорби и боли. Беженцы, с разодранной одеждой и обожжёнными руками, — женщины, прижимающие к себе малых детей, старики с потухшими глазами и бывшие воины, обугленные и уставшие, кто ещё вчера держал мечи, а теперь превратился в калеку. Их лица были опалены пламенем, полуприкрытые пеплом и грязью.
Никита замер, крепко сжав в руках змеиную кожу. Микула стоял рядом, опершись на плуг, но теперь его глаза блеснули стальной решимостью. Между ними пронеслось молчаливое негодование.
Они оставили свои дела, словно мелочь, и, молча кивнув, двинулись следом за Добрыней.
*****
Забава Путятична, пленённая механическими витязями, очнулась в тёмной, сырой пещере. Её окружали холодные каменные стены, от которых веяло сыростью и древностью. Сквозь узкие щели пробивался тусклый свет, отбрасывая зловещие тени на пол.
Механические витязи, безмолвные и неумолимые, встали вокруг неё, их металлические тела поблёскивали в полумраке. Один из них, с гулким скрежетом, указал на узкий проход, ведущий вглубь пещеры. Забава, понимая, что сопротивление бесполезно, поднялась и, сопровождаемая стражами, направилась вперёд.
Проход становился всё шире, и вскоре перед ней открылся вид на подземное царство. Над головой простирался свод, усыпанный мерцающими кристаллами, которые излучали мрачный свет, окрашивая всё вокруг в зловещие оттенки. В воздухе витал запах серы и гниения, от которого кружилась голова.
Вдали виднелась река Смородина — огненная река, разделяющая мир живых и мир мёртвых. Её воды бурлили и пылали, издавая зловонный смрад. Над рекой возвышался Калинов мост — узкий, раскалённый докрасна переход, охраняемый трёхглавым Змеем. Его глаза сверкали, а из пастей вырывались языки пламени.
Забава, дрожа от страха, пересекла мост под пристальным взглядом чудовища. По ту сторону реки простирались мрачные земли Нави — царства мёртвых. Здесь не было ни солнца, ни звёзд; всё окутывала вечная тьма, нарушаемая лишь редкими всполохами огня. Души умерших блуждали вокруг, издавая тихие стоны и шёпоты, от которых мороз пробегал по коже.
В центре этого мрачного царства возвышался чёрный замок Кощея. Его стены были выложены из чёрного камня, а башни устремлялись ввысь, словно когти, пытающиеся пронзить небо. Вокруг замка витали тени, а у ворот стояли безликие стражи, держа в руках копья, отражающие холодные отблески.
Забава, ведомая механическими витязями, вошла в замок. Внутри всё было пропитано страхом. Стены украшали древние руны, светящиеся зловещим светом. В воздухе витал запах старых книг, пыли и чего-то неуловимо опасного.
В тронном зале, на высоком троне из костей, восседал король. Его худое, измождённое тело было покрыто серой кожей, а глаза горели холодным огнём. Он смотрел на Забаву с любопытством и насмешкой, его губы изогнулись в зловещей улыбке.
— Добро пожаловать в моё царство, Забава Путятична, я должен представится — произнёс он, его голос эхом разнёсся по залу. — Ты станешь моей невестой и разделишь со мной вечность.
Забава, собрав всю свою храбрость, ответила:
— Я знаю кто ты, Кощей Бессмертный!
Кощей рассмеялся, его смех был холодным и безжизненным.
— Молва наконец опередила мои деяния.
С этими словами он взмахнул рукой, и к Забаве подбежал невесть откуда взявшийся горбун карлик.
Он поклонился.
— Велено мне показать тебе, княжна, все чудеса владений нашего великого Кощея, — прошипел карлик, склонившись и жестом приглашая её следовать за собой. — Уж не знаю, порадуешься ли ты этим местам…
Он повёл её через тёмные залы замка, уставленные старыми портретами, на которых зловещие предки Кощея пристально смотрели на неё с пожелтевших полотен. Глаза на портретах казались живыми, а лица — наполненными вечным презрением и холодом. В каждом из них Забава видела злобу и хитрость, свойственные их потомку, хозяину этого царства. Карлик с кривой улыбкой шепнул:
— Эти великие господа теперь все здесь… Их сила — в крови нашего господина. Как смеешь ты заметить все они потомки далекого северного народа.
Они вышли во двор замка, где подземные земли простирались до самого горизонта. Карлик указал вперёд, его длинные скрюченные пальцы дрожали от скрытого веселья.
— Это царство без границ. Иди, княжна, гляди. Но смотри в оба, ибо тут нет места живым, — насмешливо сказал он, ведя её дальше.
Они прошли через лес, где на ветвях деревьев висели души погибших людей. Их затуманенные лица издавали тихий вой, но не могли ни покинуть деревьев, ни окончательно исчезнуть. Ветки, словно бесконечные петли, держали их в вечной муке.
— Здесь никто не может умереть по-настоящему, — хихикнул карлик. — Змеиный лес — место для тех, кто когда-то пытался обмануть нашего повелителя. Пусть висят…
Далее он привёл её к реке Смородине. Река кипела и бурлила, из неё исходил невыносимый смрад, в воде плавились и мучились человеческие тела. Они оборачивались друг на друга, сливаясь в единое целое, их образы едва угадывались среди черной реки. Карлик бросил взгляд на её лицо, наслаждаясь ужасом Забавы.
— Здесь варится похлёбка для псов нашего господина, — прошептал он с усмешкой. — Они ждут, пока плоти сварятся, чтобы насытиться перед тем, как отправиться в ночь за новыми душами.
Забава закрыла рот, стараясь не вдыхать зловония, но карлик лишь продолжал хихикать и тащил её дальше. Они вышли на мрачное кладбище, на котором не было ни креста, ни венка. Мёртвые лежали прямо на земле, но их глаза были открыты.
— Здесь они дремлют, но могут проснуться в любую минуту, если их потревожат. — прошептал карлик, его глаза блестели от мрачного удовольствия.
И, наконец, они вошли в сокровищницу. Здесь под сводами пещер высились золотые барханы и целые холмы драгоценностей, от пола до самого потолка. Золото и самоцветы сверкали в темноте, как звёзды, и свечение от них было почти невыносимым. На вершинах этих барханов стояли древние стражи, охраняющие входы в пещеры с сокровищами.
— Это — истинное достояние нашего господина, — проговорил карлик с гордостью. — Здесь богатства, которых нет ни в одном живом царстве, и каждый камень здесь — душа, проданная ему за обещание…
Забава ощутила, как холод сковал её сердце. Она поняла, что выхода отсюда не было, и что эта экскурсия была лишь предупреждением о том, что она не сможет убежать от власти Кощея. Карлик, довольный произведённым впечатлением, снова поклонился и повёл её обратно к тронному залу, оставив её в полной беспомощности и отчаянии.
******
Забава стояла перед Кощеем в тронном зале. Вокруг неё клубились тени, холодная тишина сковывала сердце, но она держалась твёрдо. Кощей пристально смотрел на неё, в его взгляде застыла усмешка, как у того, кто привык издеваться над слабостью и страхом других.
— Ты надеешься, что тебя освободят твои люди, — заговорил он, не сводя глаз с её лица. — Ты веришь, что новая вера сможет победить меня. Но ты не понимаешь главного, дитя. Каждый, кто обманывается мыслью о победе, уже потерпел поражение. Каждый из них — лишь песок, который ускользает сквозь пальцы. Все они — рано или поздно — окажутся у моих ног. Таков неизменный порядок мира. Каждый миг ты умираешь, как и любой, кто мнит себя победителем.
— Да, люди умирают, — ответила Забава, напряжённо сдерживая гнев. — Но это не значит, что они принадлежат тебе. На Руси новая вера, и она очистит землю от таких, как ты. Мир освободится от вашей тьмы.
Кощей усмехнулся, в его глазах сверкнул зловещий свет.
— Бог, говоришь? Новый бог — всего лишь ещё одна игра для тех, кто цепляется за иллюзии. Я — не первый, кто собирает души. Я — лишь ещё одно имя для того, что вечно. Называй это Богом или Дьяволом, Перуном или Христом. В конце концов, все они служат одной цели — собрать души, пустить их по великому кругу. Ты не более чем часть этой бесконечной пьесы. Твоё солнце давно покинет тебя, когда ты сама станешь моей.
Забава молча выдержала его взгляд, сердце её колотилось, но она сдержала дрожь.
— Ты ищешь смысл в тени, — ответила она, с презрением вглядываясь в его бездушные глаза. — Ты не видишь, что тьма — это всего лишь отсутствие света. И если на земле возродится вера, она вытеснит тебя и всех, кто питает твоё царство.
— Ты, как и все живые, веришь в свет, — хладнокровно продолжил Кощей, его голос словно пронизывал Забаву насквозь. — Но свет — лишь иллюзия, временная оболочка красоты, которая умирает даже быстрее, чем её носитель. Ты сама уже проиграла, дитя. Ты борешься за то, что гибнет с каждым днём, каждым вздохом. Если ты останешься со мной, я сохраню твою красоту навечно, а иначе тебя ждёт участь тех, кто блуждает в вечных водах моей реки мёртвых.
Забава сжала руки, с трудом подавляя в себе страх.
— Красота, запертая в твоём царстве, — это мёртвая красота. Я не стану твоей пленницей. Моя душа — не твоя, как бы ты ни лгал.
Кощей продолжил, в его холодных глазах плясали огоньки, словно он предвкушал, как рушатся её надежды:
— Ты считаешь, что свет и тьма враждуют, но они лишь части единого целого. Без темноты не бывает света. Без смерти не бывает надежды. Здесь, на моих землях, нет души без греха, как бы они ни цеплялись за иллюзии. И я решаю, что делать с каждой из них, когда они оказываются в моих руках. Ты просто боишься смириться с неизбежным. Все умирают.
— Я боюсь лишь стать частью пустоты без бога, — ответила Забава, холодно и твёрдо. — Ты боишься, что мы, те, кто верит в свет, не поддадимся твоей воле. И знай, что твоя власть — иллюзия. Она разрушится, как только на Руси наступит свет.
Кощей усмехнулся, но в его глазах промелькнула тень раздражения. Молча махнув рукой, он велел карлику проводить Забаву обратно в её холодную камеру, оставив её с мыслями и страхами.
******
Змей Горыныч появился в вечернем небе, как грозовая туча, надвигающаяся на Киев. Его гигантские крылья заполнили закатное небо. Пастью он втягивал воздух, и каждый его выдох обращался в огненное дыхание, что, касаясь земли, превращалось в потоки неуправляемого пламени.
Первая деревня вспыхнула мгновенно — крыши изб занялись ярким пламенем. Горыныч кружил над селом, его головы по очереди поворачивались, выискивая добычу. С громовым рычанием он обрушил вторую струю огня, и теперь огонь охватил хлева. Люди, выбегая из домов, метались, не в силах понять, откуда пришло это бедствие.
Серые клубы дыма закружились вокруг чудовища, но Горыныч только раззадоривался от жара. С тяжёлым взмахом крыльев он поднялся выше, как туча над дымящимися развалинами. Змей был готов двинуться дальше, когда снизу внезапно прорвались три фигуры, окружённые пламенем и клубами дыма. Это были три богатыря.
Добрыня Никитич вырвался вперёд, его конь тяжело топтал землю, оставляя позади густую пыль, смешанную с гарью. Его меч, острый и выточенный сверкал в свете заката. Слева от него Микула Селянинович вскинул тяжёлый топор, и лезвие его тяжело покоилось на плече. Никита Кожемяка был чуть позади, сжимая свой меч, глаза его горели решимостью.
Змей, услышав топот, низко опустил одну из своих трёх голов и посмотрел на них приземлившись.
И вдруг Добрыня, перекрестившись, вдарил в бока коня, подняв меч, и ринулся в атаку. Горыныч выдохнул огонь, зловещая река пламени рванулась навстречу, но Добрыня, склонившись к гриве коня, увернулся и взмахнул мечом. Его клинок вошёл в чешуйчатую кожу морды первой головы, разрубая её от основания до самых клыков, и в воздухе разлетелись брызги тёмной крови.
Конь Добрыни упал опалённый насмерть.
Рёв змея расколол воздух, и он отшатнулся, дико взмахнув крыльями. В это мгновение Некита Кожемяка, подскочив к его левой голове, вскинул топор и с глухим ударом опустил его на толстую шею. Чешуйчатая кожа затрещала, словно металл, но богатырская сила пронзила её, и вторая голова змея, захлёбываясь кровью, рухнула на землю.
Ревя от боли, оставшаяся голова замахнулась на Микулу, пытаясь пожрать вместе с конем. Микула, умело развернулся, и в последний момент задел змея, заставив его отпрянуть. Огромное тело змеиное дёрнулось, ослеплённое болью и гневом. Упав на землю, Горыныч тяжело дышал, кровь текла по полю, превращая траву в багряную грязь. Из отрубленных шей вырывались глухие звуки в перемешку с фонтанами булькающей крови.
Внезапно змей, пронзённый новым бешенством, издал рёв, от которого завибрировал воздух. Он, израненный, взмахнул крыльями и с трудом поднялся в небо, распахнув окровавленную пасть. Богатырям оставалось лишь наблюдать, как его массивное тело исчезает над верхушками деревьев, скрываясь за горизонтом.
Они уже собирались возвращаться, когда над лесом раздался новый рёв — ещё более дикий и зловещий. Взволнованные, богатыри оглянулись. И увидели, как из-за деревьев снова появился Горыныч. Но теперь его головы размножились, словно чумные отростки. Их было шесть — шесть ужасных пар глазниц и пастей, из которых лилось пламя.
*****
Когда Горыныч с шести головами вновь появился над Киевом, он кружил, избегая земли, стараясь держаться на высоте, недосягаемой для мечей богатырей. Но и народ киевский не дремал: осаждённый город выстроил защиту, и войско собралось на стенах. Воины, отважные и закалённые, осыпали змея градом стрел, копий и камней, метая их из катапульт и стенобитных машин.
Каждая голова чудовища изрыгалась пламенем, выжигая землю вокруг себя. Огненные языки летели в разные стороны, и деревья вокруг вспыхивали как факелы. Но стрелы пробивали змеиные чешуйки, оставляя на них глубокие рубцы и рваные раны. Горыныч ревел от боли и бешенства, его крылья били по воздуху, вздымая дым и пепел, но всё больше терял он силы, пронзённый тысячами стрел.
Войско на стенах не прекращало натиск, и, несмотря на раны, оставшиеся от огня, воины киевские продолжали сражение, твёрдо держась в строю. Лучники метали стрелы, а осадные машины, качаясь под натиском своих тяжёлых снарядов, выбрасывали в воздух камни, которые с глухим треском ударялись о тела змея, ломая ему кости.
И вот, ослабленный, истощённый, весь в кровавых ранах, Горыныч начал снижаться, не в силах более поддерживать себя в воздухе. Как только он коснулся земли, трое богатырей — Добрыня Никитич, Микула Селянинович и Никита Кожемяка — ринулись на него. Окружив его, они смело вонзали мечи в его шеи, отрубая одну голову за другой. Черная кровь текла по земле, сжимая от радости сердца тех, кто видел это.
Мечи их затупились от жестокой битвы, но никто не останавливался. Удары следовали один за другим.
Когда же остались две последние головы, и богатыри замедлили бой от усталости и изнеможения, Никита Кожемяка, напряг все свои нечеловеческие силы. Он подошёл к Горынычу, схватил последние головы, и завязал их в узел. Чудовище взревело, пытаясь освободиться, но силы оставили его.
Тут Микула смастерил из обломков оглоблю и плуг, скрепив их вместе, и вместе с Добрыней они запрягли змея. Крылья его сломали, лишив его возможности взлететь, и, погоняя его, как буйного коня, уселись на его спину.
Под тяжестью плуга земля трескалась, а Горыныч, словно вол, тащил его, подчиняясь богатырям. Микула взмахивал хлыстом, и земля под ногами Горыныча оборачивалась ровной пашней. Так продолжалось пока не издох Горыныч.Солнце уже клонилось к закату, заливая поле мягким оранжевым светом, когда пастух гнал коров домой. Тяжелыми шагами они шли по пыльной дороге, тревожно покачивая рогами и тихо словно переговариваясь друг с другом протяжным мычанием. Пастух, усталый, но довольный удачным днем, поглядывал на запад, где темнел край леса, который оставалось пересечь. Дорога была пустынна, лишь иногда ветер поднимал пыль грунтовки и приносил запах трав и прелой поросли луга.
Низкое солнце заливало поле мягким, оранжевым светом, играя на боках тяжело шагающих коров, что медленно тянулись обратно к деревне. Их крупные, темные тела качались, как волны, то поднимаясь, то опускаясь на выбоинах старой дороги. Пастух, невысокий и коренастый мужчина, шёл сзади, постёгивая длинной хворостиной, лениво покрикивая на самых медлительных. Он уже ощущал в себе тепло деревенского очага, к которому они должны были скоро дойти, как вдруг что-то в воздухе переменилось.
Тяжёлое, вязкое молчание спустилось на поле. Тонкие стрекотания кузнечиков прекратились, птицы смолкли. Оглянувшись, пастух заметил, как краем леса наползла густая, чуждая тьма. В следующий миг тишину разорвал мощный хлопок, будто небо разверзлось: над лесом поднималось что-то огромное, размахивая кожистыми, покрытыми чешуёй крыльями. В мгновение ока это нечто пронзило пространство между небом и землей, превратившись в кошмарный силуэт трёхглавого Змея.
Гигантское тело, длинное, как десяток сосен, и чешуя, блестящая, как железные пластины, переливались в закатных лучах. Огромные головы — каждая с зазубренной пастью, полыхающей огнем, — обрушились на стадо. Пастух застыл, будто ноги приросли к земле. В одно мгновение первая голова захватила корову, и её рёв сменился треском ломающихся костей; вторая, оскалившись, выплюнула столб огня, обжигая спины теснящихся друг к другу животных. Запах горелого мяса и шерсти наполнил воздух. Третья голова, медленно повернувшись, устремила свой змеиный взгляд на самого пастуха.
Слепой ужас заставил его попытаться отползти назад, но змей, опустив одну голову к самой земле, произнёс глубоким, утробным голосом: — Где лежит путь до стольного града Киева?
Пастух, заикаясь, едва смог указать в сторону заката, но его страх был непродолжительным. Оскалив челюсти, змей, не дожидаясь ответа, резко выбросил шею вперёд, и пастух пропал в его пасти так же, как и его стадо — растерзанный, сожжённый, поглощённый сгинул без следа.
******
Змей Горыныч, взмахнув крыльями, поднялся в небо и двинулся в сторону стольного града Киева, но по пути его взгляд зацепился за небольшую деревню, укрывшуюся у подножия лесистых холмов. Крылья его были столь велики, что казались черными тучами.
Деревня, мирно застывшая в предзакатной тишине, и не подозревала о приближении кошмара.
Рёв змея разорвал небо, подобно грому, когда он стремительно снизился, словно обрушиваясь из туч, и в мгновение ока оказался среди домов. Люди, услышав грохот, выбежали из изб, кто с криками, кто в немом ужасе. Но не успели они осознать, что на них обрушилось, как первая голова змея изрыгнула адское пламя, поджигая крыши, превратив дома в пылающие факелы. Второй головой он схватил двух женщин, унося их высоко в воздух и разрывая одним движением челюстей, от чего кровавый дождь пролился на бегущих в страхе крестьян.
— Жалкие людишки! — раздался его рокочущий голос, и все три головы синхронно склонились над деревней. — Передайте вашему князю в Киеве, что приходит мой господин, Кощей Бессмертный, за своей данью! Золото и самоцветы должны быть сложены к его ногам! Каждый месяц я буду являться сюда за одной из ваших красавиц и пожру её, как пожираю вас! А не то, всю Русь спалю начисто!
И с этими словами он взмахнул хвостом, обрушив его на землю и разметав несколько домов. Крики женщин и детей слились с треском горящего дерева, а Змей, удовлетворенный разрушением и паникой, вновь поднялся в небо, оставляя за собой лишь огонь и запах смерти.
*******
В тёмной палате, освещённой лишь слабым светом факелов, князь Владимир хмуро мерил шагами зал. Добрыня Никитич сидел на скамье у окна, его взгляд был тяжёлым, но задумчивым. Оба думали о том, куда могла исчезнуть Забава Путятична. Дворня перешёптывалась о странных византийских гостях, стальных витязях и таинственных куклах, но пока всё это было лишь домыслами и догадками.
Вдруг раздался шум, и к князю поспешно вошёл гонец. Его лицо было бледным, одежда изорвана, а взгляд полон ужаса. Он низко поклонился, прерывисто дыша, и попытался собраться с мыслями.
— Великий князь Владимир… — голос гонца дрожал, но он продолжил, с усилием проглатывая слова, — я пришёл из деревни Ярополец, что в двух днях пути отсюда… Там, где была деревня, остались только пепелища. Весь наш люд… все были истреблены огнём и когтями… На нас налетел Змей трёхглавый, как черная туча, глаза его полыхали, а пасти полны были адского пламени…
Князь нахмурился, взглянув на Добрыню, и махнул гонцу продолжать.
— Этот Змей, — прохрипел гонец, — сказал нам перед тем, как сжёг деревню, что хочет дань от стольного града Киева. Хочет золота, хочет самоцветов. А для себя… — гонец задрожал, едва справившись с ужасом, который заполнил его глаза, — каждый месяц он хочет видеть у пепелища красавицу русскую.
На миг воцарилась тишина. Гонец смотрел на князя и Добрыню, глаза его были полны ужаса и мольбы.
— Пепелище всё, что осталось от Ярополь, — добавил он тихо. — Несколько человек едва успели спрятаться в оврагах, они всё видели и чудом остались живы…
Владимир нахмурился, сжав кулаки. Добрыня, не отрываясь, смотрел на гонца, и его лицо потемнело от гнева и решимости.
******
Когда весть о нападении Змея Горыныча разнеслась по двору, Добрыня не медлил ни минуты. Уже через час он собрал отряд верных витязей, каждый из которых был готов положить жизнь за Русь. С оружием и припасами, с закалёнными в битвах мечами и щитами они выдвинулись на поиски огненного чудовища, по пути к сожжённой деревне Ярополец.
Первый день их пути прошёл без происшествий, лишь тревожное молчание висело над лесом. К ночи кони начали вздрагивать и фыркать, чуя что-то неладное, а витязи то и дело переглядывались. На утро второго дня Добрыня встретил беженцев: выжившие, измученные и опалённые огнём, рассказывали о том, как целые деревни обращены в пепел. Крестьяне, выбежав из-за деревьев, с ужасом поведали, что видели Змея, как он вгрызается в людей и дома, и как его глаза полыхают адским огнём.
К концу второго дня, едва выйдя из леса, Добрыня и его отряд остановились перед необъятным пшеничным полем, за которым высилась гора. Над ней струился чёрный дым, а багровые отблески пламени на горизонте предвещали близкое горе и смерть. В высоком небе мелькала массивная тень — Змей кружил над горой, словно предвкушая очередное пиршество.
Добрыня, не колеблясь, придавил бока коня, и отряд рванулся вперёд, перепахивая поле копытами. Змей заметил их, и тяжёлый рев его, заполнил воздух. Он устремился вниз, словно туча, и с рёвом обрушился перед всадниками.
Первыми в атаку пошли самые смелые витязи. Они помчались вперёд, вскидывая щиты, но Змей, склонив одну из голов, выдохнул огненное пламя, которое, потоком накрыло первых всадников. Огонь вцепился в их доспехи, и они, вопя от боли, попытались спастись, скидывая что могли с себя.
Чудовище мгновенно перекинулось на следующую группу, рвя их когтями, словно тряпичные куклы.
Второй головой Змей метнулся влево, одним движением хватая человека из седла. Его пасть смыкалась с хрустом трещащих внутри костей, и кровь брызгала на пшеничное поле, превращая его в алое. Уцелевшие отряды окружили Добрыню, сражаясь с отчаянием, но Горыныч был неутомим, его клыки рвали доспехи, а когти, проникая внутрь — плоть.
Добрыня, видя, что его люди гибнут, со всех сил пытался атаковать Змея. С мечом наготове, он бросился вперёд, целя в шею чудовища. Несколько витязей последовали за ним, ударив со всех сторон, но Змей взмыл в воздух, размахнув крыльями, и его хвост, словно чудовищный бич, смёл последние ряды.
— Чего ты хочешь, Горыныч? — крикнул Добрыня, отбросив щит, чтобы схватиться за меч обеими руками. — Я здесь, иди сразись со мной!
— Вас всех! — раздался рёв Змея из трёх глоток. — И ещё больше, каждый месяц, пока не станете платить дань!
В этот момент Змей, оглушая всё вокруг, устремился к оставшимся в живых крестьянам что обходили битву стороной, и один за другим они исчезли в его пастях. Последним ударом Змей обрушился на Добрыню, размахивая хвостом и когтями. Добрыня успел отбить несколько ударов отлетая в сторону сам. Он оказался под ногами чудовища. Змей поднял его высоко над землёй, сжимая, как тряпичную куклу.
Сосредоточившись, Добрыня рванулся вперёд, метнул свой меч в одну из голов, и меч, вибрируя, пронзил шею Змея. От дикой боли тот разжал когти, и Добрыня полетел вниз, сквозь кроны деревьев, пока его тело не поглотили тёмные воды лесного озера.
Ледяная вода поглотила Добрыню, остудив кольчугу, омыв ожоги и приглушив боль. Тишина опустилась над лесом.
*****
Добрыня, опираясь на меч, вошёл в палаты князя Владимира, следы недавней битвы всё ещё проступали в его усталом взгляде. Лицо было покрыто сажей и грязью, а доспехи — изрядно потрёпаны. Владимир, взглянув на него, нахмурился, увидев серьёзность, застывшую на лице своего богатыря.
— Ну, что расскажешь, Добрыня? Каков враг этот, Змей Горыныч?
Добрыня, тяжело выдохнув, начал:
— Князь, не тот это враг, чтобы один человек его одолел. Отряд наш пал, как будто трава под косой. Мечам и щитам не по силам выдержать его жар и когти. Огнём Змей полыхает и кости ломает, людей хватает словно комья земли… Я, княже, чудом остался жив — Змей меня бросил, да водой озёрной мои раны смыло. Но так просто его не одолеть.
Князь Владимир нахмурился, задумчиво вглядываясь в пламя факелов, освещающее его лицо.
— Нужен нам борец со Змеем, тот, что силой не уступит этому чудищу, — проговорил Владимир, поднимая взгляд на Добрыню. — Есть такой человек под Киевом, у урочища. Он уже давно занялся своим делом — кожу дубит да мнёт её для обуви. Некогда он был великим борцом, а теперь меч в землю воткнул и живёт тихо.
— Кто ж это? — спросил Добрыня, удивлённый.
— Никита Кожемяка, его имя, — ответил князь, — сила в нём с рождения огромная. Говорят, в кулаке его мощь небывалая. И не он один живёт там. Микула Селянинович, земледелец и могучий богатырь, тоже обосновался рядом.
— Слышал я о Микуле, — кивнул Добрыня. — Землю он вспахивает так, что горы трескаются, да и дух его твёрд. Пойду к ним, княже. Может, вместе сумеем справиться с Змеем Горынычем.
— Так и быть, — сказал Владимир. — Ступай к урочищу. Пусть воля и сила их восстанет против чудища. А если и это не поможет… тогда придётся последнее.
Добрыня поклонился князю и вышел, решив в этот же вечер отправиться к урочищу, где обитал легендарный Никита Кожемяка, вместе с Микулой Селяниновичем.
*******
Добрыня, покинув княжеский двор, направился через Киев, пересекая городские улочки, наполненные шумом и гомоном. Люди провожали его взглядами, перешёптывались. Оказавшись за стенами города, он двинулся в сторону урочища, о котором говорил князь.
Когда он подошёл ближе, перед ним открылась небольшая долина, укрытая старыми дубами и холмами. На одном из них стоял дом, из которого доносился стук и запах свежей кожи. Чуть дальше, на ровном поле, Добрыня увидел богатыря, который, в богатых сапогах, мерным шагом вёл плуг, сверкающий самоцветами на солнце. Оба дома, что стояли рядом, принадлежали легендарным Никите Кожемяке и Микуле Селяниновичу.
Подойдя ближе, Добрыня остановился и наблюдал, как Никита держал в руках толстенные змеиные шкуры. Сначала он осматривал их, затем, напрягая мышцы, разрывал на куски, проверяя прочность. В его руках змеиные шкуры расходились, как тонкие нити, и от каждого куска он отрывал по полоске, превращая их в крепкие пояса.
Поражённый этим зрелищем, Добрыня подумал: «Что за диво! Если такие руки разрывают змеиные шкуры, то и меч крепко держат почему не на службе?»
Добрыня приблизился и приветствовал богатырей. Никита, протирая руки, кивнул ему, а Микула облокотился на плуг, с добродушной усмешкой вытирая пот со лба.
— Добрынюшка, слышали мы о тебе и подвигах твоих, — начал Микула, — и знаем, что пришёл ты не просто так.
— Так и есть, добры молодцы, — ответил Добрыня. — Нужна ваша помощь против Змея Горыныча, что разоряет наши земли. Князь Владимир послал меня к вам в надежде, что с вашей силой удастся одолеть чудовище.
Микула, отложив плуг, усмехнулся и покачал головой:
— Подати я собираю, дружище, по княжескому приказу, и не могу оставить земли свои без хозяйского ока. К тому же люблю я это вот дело — поле вспахивать, землю чувствовать под ногами.
Добрыня перевёл взгляд на Никиту, но тот лишь пожал плечами.
— А я что, — проговорил Никита. — Я не богатырь, просто ремесленник. Моя сила — в коже, в ремесле, что мне по душе. Руки мои змеиные шкуры обрабатывают, да ведь это всё ремесло, а не воинское дело.
Добрыня нахмурился.
— Не для себя просить пришёл я. Видели бы вы те деревни, что он в пепел обратил, слышали бы крики тех, кто остался там, кто видел адское пламя его. Змей идёт сюда, на Киев, и если не остановим его, то сожжёт он всё, до последнего дома.
В этот момент словно в подтверждение его слов из-за холма по дороге стали тянутся беженцы, идущие в Киев.
Сначала Никита и Микула не различали лиц, но неясные фигуры на горизонте вызывали смутное беспокойство. И только когда эти люди приблизились, перед их глазами открылась картина скорби и боли. Беженцы, с разодранной одеждой и обожжёнными руками, — женщины, прижимающие к себе малых детей, старики с потухшими глазами и бывшие воины, обугленные и уставшие, кто ещё вчера держал мечи, а теперь превратился в калек. Их лица были опалены пламенем, полуприкрытые пеплом и грязью.
Никита замер, крепко сжав в руках змеиную кожу. Микула стоял рядом, опершись на плуг, но теперь его глаза блеснули стальной решимостью. Между ними пронеслось молчаливое негодование.
Они оставили свои дела, словно мелочь, и, молча кивнув, двинулись следом за Добрыней.
*****
Забава Путятична, пленённая механическими витязями, очнулась в тёмной, сырой пещере. Её окружали холодные каменные стены, от которых веяло сыростью и древностью. Сквозь узкие щели пробивался тусклый свет, отбрасывая зловещие тени на пол.
Механические витязи, безмолвные и неумолимые, встали вокруг неё, их металлические тела поблёскивали в полумраке. Один из них, с гулким скрежетом, указал на узкий проход, ведущий вглубь пещеры. Забава, понимая, что сопротивление бесполезно, поднялась и, сопровождаемая стражами, направилась вперёд.
Проход становился всё шире, и вскоре перед ней открылся вид на подземное царство. Над головой простирался свод, усыпанный мерцающими кристаллами, которые излучали мрачный свет, окрашивая всё вокруг в зловещие оттенки. В воздухе витал запах серы и гниения, от которого кружилась голова.
Вдали виднелась река Смородина — огненная река, разделяющая мир живых и мир мёртвых. Её воды бурлили и пылали, издавая зловонный смрад. Над рекой возвышался Калинов мост — узкий, раскалённый докрасна переход, охраняемый трёхглавым Змеем. Его глаза сверкали, а из пастей вырывались языки пламени.
Забава, дрожа от страха, пересекла мост под пристальным взглядом чудовища. По ту сторону реки простирались мрачные земли Нави — царства мёртвых. Здесь не было ни солнца, ни звёзд; всё окутывала вечная тьма, нарушаемая лишь редкими всполохами огня. Души умерших блуждали вокруг, издавая тихие стоны и шёпоты, от которых мороз пробегал по коже.
В центре этого мрачного царства возвышался чёрный замок. Его стены были выложены из чёрного камня, а башни устремлялись ввысь, словно когти, пытающиеся пронзить своды. Вокруг замка витали тени, а у ворот стояли безликие стражи, держа в руках копья, отражающие холодные отблески.
Забава, ведомая механическими витязями, вошла в замок. Внутри всё было пропитано страхом. Стены украшали древние руны, светящиеся зловещим светом. В воздухе витал запах старых книг, пыли и чего-то неуловимо опасного.
В тронном зале, на высоком троне из костей, восседал король. Его худое, измождённое тело было покрыто серой кожей, а глаза горели холодным огнём. Он смотрел на Забаву с любопытством и насмешкой, его губы изогнулись в зловещей улыбке.
— Добро пожаловать в моё царство, Забава Путятична, я должен представится — произнёс он, его голос эхом разнёсся по залу. — Ты станешь моей невестой и разделишь со мной вечность.
Забава, собрав всю свою храбрость, ответила:
— Я знаю кто ты, Кощей Бессмертный!
Кощей рассмеялся, его смех был холодным и безжизненным.
— Молва наконец опередила мои деяния.
С этими словами он взмахнул рукой, и к Забаве подбежал невесть откуда взявшийся горбун карлик.
Он поклонился.
— Велено мне показать тебе, княжна, все чудеса владений нашего великого Кощея, — прошипел карлик, склонившись и жестом приглашая её следовать за собой. — Уж не знаю, порадуешься ли ты этим местам…
Он повёл её через тёмные залы замка, уставленные старыми портретами, на которых зловещие предки Кощея пристально смотрели на неё с пожелтевших полотен. Глаза на портретах казались живыми, а лица — наполненными вечным презрением и холодом. В каждом из них Забава видела злобу и хитрость, свойственные их потомку, хозяину этого царства. Карлик с кривой улыбкой шепнул:
— Эти великие господа теперь все здесь… Их сила — в крови нашего господина. Как смеешь ты заметить все они потомки далекого северного народа.
Они вышли во двор замка, где подземные земли простирались до самого горизонта. Карлик указал вперёд, его длинные скрюченные пальцы дрожали от скрытого веселья.
— Это царство без границ. Иди, княжна, гляди. Но смотри в оба, ибо тут нет места живым, — насмешливо сказал он, ведя её дальше.
Они прошли через лес, где на ветвях деревьев висели души погибших людей. Их затуманенные лица издавали тихий вой, но не могли ни покинуть деревьев, ни окончательно исчезнуть. Ветки, словно бесконечные петли, держали их в вечной муке.
— Здесь никто не может умереть по-настоящему, — хихикнул карлик. — Змеиный лес — место для тех, кто когда-то пытался обмануть нашего повелителя. Пусть висят…
Далее он привёл её к реке Смородине. Река кипела и бурлила, из неё исходил невыносимый смрад, в воде плавились и мучились человеческие тела. Они оборачивались друг на друга, сливаясь в единое целое, их образы едва угадывались среди черной реки. Карлик бросил взгляд на её лицо, наслаждаясь ужасом Забавы.
— Здесь варится похлёбка для псов нашего господина, — прошептал он с усмешкой. — Они ждут, пока плоти сварятся, чтобы насытиться перед тем, как отправиться в ночь за новыми душами.
Забава закрыла рот, стараясь не вдыхать зловония, но карлик лишь продолжал хихикать и тащил её дальше. Они вышли на мрачное кладбище, на котором не было ни креста, ни венка. Мёртвые лежали прямо на земле, но их глаза были открыты.
— Здесь они дремлют, но могут проснуться в любую минуту, если их потревожат. — прошептал карлик, его глаза блестели от мрачного удовольствия.
И, наконец, они вошли в сокровищницу. Здесь под сводами пещер высились золотые барханы и целые холмы драгоценностей, от пола до самого потолка. Золото и самоцветы сверкали в темноте, как звёзды, и свечение от них было почти невыносимым. На вершинах этих барханов стояли древние стражи, охраняющие входы в пещеры с сокровищами.
— Это — истинное достояние нашего господина, — проговорил карлик с гордостью. — Здесь богатства, которых нет ни в одном живом царстве, и каждый камень здесь — душа, проданная ему за обещание…
Забава ощутила, как холод сковал её сердце. Она поняла, что выхода отсюда не было, и что эта экскурсия была лишь предупреждением о том, что она не сможет убежать от власти Кощея. Карлик, довольный произведённым впечатлением, снова поклонился и повёл её обратно к тронному залу, оставив её в полной беспомощности и отчаянии.
******
Забава стояла перед Кощеем в тронном зале. Вокруг неё клубились тени, холодная тишина сковывала сердце, но она держалась твёрдо. Кощей пристально смотрел на неё, в его взгляде застыла усмешка, как у того, кто привык издеваться над слабостью и страхом других.
— Ты надеешься, что тебя освободят твои люди, — заговорил он, не сводя глаз с её лица. — Ты веришь, что новая вера сможет победить меня. Но ты не понимаешь главного, дитя. Каждый, кто обманывается мыслью о победе, уже потерпел поражение. Каждый из них — лишь песок, который ускользает сквозь пальцы. Все они — рано или поздно — окажутся у моих ног. Таков неизменный порядок мира. Каждый миг ты умираешь, как и любой, кто мнит себя победителем.
— Да, люди умирают, — ответила Забава, напряжённо сдерживая гнев. — Но это не значит, что они принадлежат тебе. На Руси новая вера, и она очистит землю от таких, как ты. Мир освободится от вашей тьмы.
Кощей усмехнулся, в его глазах сверкнул зловещий свет.
— Бог, говоришь? Новый бог — всего лишь ещё одна игра для тех, кто цепляется за иллюзии. Я — не первый, кто собирает души. Я — лишь ещё одно имя для того, что вечно. Называй это Богом или Дьяволом, Перуном или Христом. В конце концов, все они служат одной цели — собрать души, пустить их по великому кругу. Ты не более чем часть этой бесконечной пьесы. Твоё солнце давно покинет тебя, когда ты сама станешь моей.
Забава молча выдержала его взгляд, сердце её колотилось, но она сдержала дрожь.
— Ты ищешь смысл в тени, — ответила она, с презрением вглядываясь в его бездушные глаза. — Ты не видишь, что тьма — это всего лишь отсутствие света. И если на земле возродится вера, она вытеснит тебя и всех, кто питает твоё царство.
— Ты, как и все живые, веришь в свет, — хладнокровно продолжил Кощей, его голос словно пронизывал Забаву насквозь. — Но свет — лишь иллюзия, временная оболочка красоты, которая умирает даже быстрее, чем её носитель. Ты сама уже проиграла, дитя. Ты борешься за то, что гибнет с каждым днём, каждым вздохом. Если ты останешься со мной, я сохраню твою красоту навечно, а иначе тебя ждёт участь тех, кто блуждает в вечных водах моей реки мёртвых.
Забава сжала руки, с трудом подавляя в себе страх.
— Красота, запертая в твоём царстве, — это мёртвая красота. Я не стану твоей пленницей. Моя душа — не твоя, как бы ты ни лгал.
Кощей продолжил, в его холодных глазах плясали огоньки, словно он предвкушал, как рушатся её надежды:
— Ты считаешь, что свет и тьма враждуют, но они лишь части единого целого. Без темноты не бывает света. Без смерти не бывает надежды. Здесь, на моих землях, нет души без греха, как бы они ни цеплялись за иллюзии. И я решаю, что делать с каждой из них, когда они оказываются в моих руках. Ты просто боишься смириться с неизбежным. Все умирают.
— Я боюсь лишь стать частью пустоты без бога, — ответила Забава, холодно и твёрдо. — Ты боишься, что мы, те, кто верит в свет, не поддадимся твоей воле. И знай, что твоя власть — иллюзия. Она разрушится, как только на Руси наступит свет.
Кощей усмехнулся, но в его глазах промелькнула тень раздражения. Молча махнув рукой, он велел карлику проводить Забаву обратно в её холодную камеру, оставив её с мыслями и страхами.
******
Змей Горыныч появился в вечернем небе, как грозовая туча, надвигающаяся на Киев. Его гигантские крылья заполнили закатное небо. Пастью он втягивал воздух, и каждый его выдох обращался в огненное дыхание, что, касаясь земли, превращалось в потоки неуправляемого пламени.
Первая деревня вспыхнула мгновенно — крыши изб занялись ярким пламенем. Горыныч кружил над селом, его головы по очереди поворачивались, выискивая добычу. С громовым рычанием он обрушил вторую струю огня, и теперь огонь охватил хлева. Люди, выбегая из домов, метались, не в силах понять, откуда пришло это бедствие.
Серые клубы дыма закружились вокруг чудовища, но Горыныч только раззадоривался от жара. С тяжёлым взмахом крыльев он поднялся выше, как туча над дымящимися развалинами. Змей был готов двинуться дальше, когда снизу внезапно прорвались три фигуры, окружённые пламенем и клубами дыма. Это были три богатыря.
Добрыня Никитич вырвался вперёд, его конь тяжело топтал землю, оставляя позади густую пыль, смешанную с гарью. Его меч, острый и выточенный сверкал в свете заката. Слева от него Микула Селянинович вскинул тяжёлый топор, лезвие его тяжело покоилось на плече. Никита Кожемяка был чуть позади, сжимая свой меч, глаза его горели решимостью.
Змей, услышав топот, низко опустил одну из своих трёх голов и посмотрел на них приземлившись.
И вдруг Добрыня, перекрестившись, вдарил в бока коня, подняв меч, и ринулся в атаку. Горыныч выдохнул огонь, зловещая река пламени рванулась навстречу, но Добрыня, склонившись к гриве коня, увернулся и взмахнул мечом. Его клинок вошёл в чешуйчатую кожу морды первой головы, разрубая её от основания до самых клыков, и в воздухе разлетелись брызги тёмной крови.
Конь Добрыни упал опалённый насмерть.
Рёв змея расколол воздух, и он отшатнулся, дико взмахнув крыльями. В это мгновение Некита Кожемяка, подскочив к его левой голове, вскинул топор и с глухим ударом опустил его на толстую шею. Чешуйчатая кожа затрещала, словно металл, но богатырская сила пронзила её, и вторая голова змея, захлёбываясь кровью, рухнула на землю.
Ревя от боли, оставшаяся голова замахнулась на Микулу, пытаясь пожрать вместе с конем. Микула, умело развернулся, и в последний момент задел змея, заставив его отпрянуть. Огромное тело змеиное дёрнулось, ослеплённое болью и гневом. Упав на землю, Горыныч тяжело дышал, кровь текла по полю, превращая траву в багряную грязь. Из отрубленных шей вырывались глухие звуки в перемешку с фонтанами булькающей крови.
Внезапно змей, пронзённый новым бешенством, издал рёв, от которого завибрировал воздух. Он, израненный, взмахнул крыльями и с трудом поднялся в небо, распахнув окровавленную пасть. Богатырям оставалось лишь наблюдать, как его массивное тело исчезает над верхушками деревьев, скрываясь за горизонтом.
Они уже собирались возвращаться, когда над лесом раздался новый рёв — ещё более дикий и зловещий. Взволнованные, богатыри оглянулись. И увидели, как из-за деревьев снова появился Горыныч. Но теперь его головы размножились, словно чумные отростки. Их было шесть — шесть ужасных пар глазниц и пастей, из которых лилось пламя.
*****
Когда Горыныч с шести головами вновь появился над Киевом, он кружил, избегая земли, стараясь держаться на высоте, недосягаемой для мечей богатырей. Но и народ киевский не дремал: осаждённый город выстроил защиту, и войско собралось на стенах. Воины, отважные и закалённые, осыпали змея градом стрел, копий и камней, метая их из катапульт и стенобитных машин.
Каждая голова чудовища изрыгалась пламенем, выжигая землю вокруг себя. Огненные языки летели в разные стороны, и деревья вокруг вспыхивали как факелы. Но стрелы пробивали змеиные чешуйки, оставляя на них глубокие рубцы и рваные раны. Горыныч ревел от боли и бешенства, его крылья били по воздуху, вздымая дым и пепел, но всё больше терял он силы, пронзённый тысячами стрел.
Войско на стенах не прекращало натиск, и, несмотря на раны, оставшиеся от огня, воины киевские продолжали сражение, твёрдо держась в строю. Лучники метали стрелы, а осадные машины, качаясь под натиском своих тяжёлых снарядов, выбрасывали в воздух камни, которые с глухим треском ударялись о тела змея, ломая ему кости.
И вот, ослабленный, истощённый, весь в кровавых ранах, Горыныч начал снижаться, не в силах более поддерживать себя в воздухе. Как только он коснулся земли, трое богатырей — Добрыня Никитич, Микула Селянинович и Никита Кожемяка — ринулись на него. Окружив его, они смело вонзали мечи в его шеи, отрубая одну голову за другой. Черная кровь текла по земле, сжимая от радости сердца тех, кто видел это.
Мечи их затупились от жестокой битвы, но никто не останавливался. Удары следовали один за другим.
Когда же остались две последние головы, и богатыри замедлили бой от усталости и изнеможения, Никита Кожемяка, напряг все свои нечеловеческие силы. Он подошёл к Горынычу, схватил последние головы, и завязал их в узел. Чудовище взревело, пытаясь освободиться, но силы оставили его.
Тут Микула смастерил из обломков оглоблю и плуг, скрепив их вместе, и вместе с Добрыней они запрягли змея. Крылья его сломали, лишив его возможности взлететь, и, погоняя его, как буйного коня, уселись на его спину.
Под тяжестью плуга земля трескалась, а Горыныч, словно вол, тащил его, подчиняясь богатырям. Микула взмахивал хлыстом, и земля под ногами Горыныча оборачивалась ровной пашней. Так продолжалось пока не издох Змей.