Все, наверное, прекрасно помнят, что у Афони был весьма интересный вкус на женщин.
Если миленька и ладненькая крепконогая Снегирёва не вызывала живого отклика в его похмельной сердце, то женщины крупных форматов производили на впечатлительного сантехника чувственный фурор.
Монументальные матрёшки, словно сошедшие с картин Дейнеки, волновали ранимое сердце бузотёра до самых желудочков, и только ради таких масштабных фигур он мог запросто сигануть в фонтан и ввязаться в потасовку с дворовыми кочетками.
Наш Афоня имел едва скрываемую тягу к женщинам, крепко сложенным и волевым, возле которых он бы мог виться мелким бесом, добиваясь малой толики их внимания. Ему хотелось покорить суровую валькирию, чтобы после пары кружек разбавленного жигулёвского эля умчаться с ней в сияющую Вальхаллу собственной блочной однушки.
И вот на танцах его страждущий взгляд находит предмет своего обожания, и все остальные куколки теряют смысл и растворяются тленом в его алчно горящих глазах. Он тут же даёт отставку суетливой Снегирёвой и стремительно несётся на перерез сияющему "ледоколу", плывущему сквозь хмельную толчею зала.
Огромный торс роковыми вершинами маячит перед глазами обомлевшего золотаря, манит своей недоступностью на подвиг, и Афоня, забыв обо всём, бросается в "энергичный танец", не спуская глаз с выдающихся прелестей ледяной девы.
И дева снисходит до страждущего неофита и, не меняя выражения на каменном лице, соглашается проследовать в "палаццо" Борщова, чтобы своим невозмутимым молчанием украсить вечер работнику водоканала и стать ещё одной зарубкой на его амурном прикладе. Но местные задиры разбивают влажные мрии Афони об каменный асфальт подвороти, а дева, не привыкшая ждать кавалеров, растворяется в сумраке ночи.
Моё воображение всегда будоражила эта фактурная куколка, что, как крутобокая каравелла, мелькнула на горизонте и, плавно покачиваясь на волнах, ушла в закат.
И мне всегда было жалко Афоню, который так бездарно упустил столь "богатый" трофей.
А тут, надысь, я смотрел "Мимино", и в сцене горячего южного танца, когда страстный грузинский темперамент вошёл в клинч с пылкой армянской натурой, между двух неуступчивых танцоров замелькали знакомые обводы ледяной девы. Да, здесь у неё было чуть меньше "монументальности" форм, но силуэт и точённый римский профиль выдавали несложившуюся зазнобу Афони с головой.
Она пыталась вклиниться в лезгинку двух раскалённых мужчин, неистово меряющихся широтой размаха души и безудержностью кутежа.
Я так изумился сему открытию, что тут же полез в интернет, и этот "многомудрый шельмец" мне всё подтвердил.
Оказывается, что не только у Гайдая были "свои" актёры, но и Данелия порой снимал тех, с кем был знаком по другим своим работам.
Вот такое забавное открытие приключилось со мной.
Наверное, вам это покажется каким-то пустяком, недостойным упоминания, а мне сейчас очень волнительны такие мелочи. Так интересно, когда среди безликой в принципе толпы мелькнёт смутно знакомое лицо, и после мозгового штурма тебя вдруг осеняет догадка.
Семён Семеныч!
)))
Ну да ладно. Не сём и закончим.
Добрых вам вечеров, сытых празднеств.
Быть Добру!
Под А. Кальянов - Карабас-Барабас
Иные мои публикации: