В комментариях к моему предыдущему посту на тему эроса спросили, какой тип любви сегодня можно назвать процветающим. Я ответил, что таковой является агапе, пусть и в искаженном виде. Сегодняшний текст призван расширить мой ответ, — он будет попыткой показать историческую перспективу концептуализации жертвенной любви и её состояние в современном обществе.
В отличие от эротической, жертвенную любовь греки практически не делали основой для своего философского исследования. В текстах, посвященных проблеме любви, мы встречаем по большей части объяснение любви эротической. Ситуация радикально меняется с приходом христианства. Жертвенная любовь контекстуально становится одним из атрибутов Бога, т.е. катафатически дает представление о божественном — здесь важна формула ὁ θεὸς ἀγάπη ἐστίν | Deus est caritas (1-ое Ин. 4:16). Само это определение множество раз подвергалось комментированию. Я не буду подробно говорить о комментаторской традиции, обратившись сразу к экспликации учения о caritas одного из наиболее значимых западных Отцов Церкви, Аврелия Августина.
В седьмой главе четырнадцатой книги он пишет:
«Nam cuius propositum est amare Deum et non secundum hominem, sed secundum Deum amare proximum, sicut etiam se ipsum: procul dubio propter hunc amorem dicitur voluntatis bonae, quae usitatius in Scripturis sanctis caritas appellatur; sed amor quoque secundum easdem sacras Litteras dicitur».
Что можно перевести как:
«Ведь тот, чья цель — любить Бога, и не по человеку, а по Богу любить ближнего как самого себя, тот согласно этой любви зовется имеющим добрую волю, которая чаще в Священном Писании называется caritas; другое имя ей согласно этой священной Букве — amor».
На что здесь указывает Августин? На то, что Священное Писание не предполагает строгой терминологической разницы между caritas, amor и dilectio. Содержательно сближая их, он показывает, что они могут пониматься в позитивном и негативном ключе в зависимости от контекста. Когда контекст позитивен, эти слова обозначают покорность и веру в Бога, которая доводит человека до самоотрицания. Caritas заставляет человека отвернуться от себя и вернуть свой взгляд к Богу, то есть избавиться от гордыни, которая стала причиной падения Прародителей. Любовь в позитивном смысле заставляет человека пожертвовать мирским и плотским для «прикосновения» к Богу и его граду. Отсюда — название диссертации Арамиса, которая посвящена как раз вопросу оставления мира ради служения. Последнее, чем жертвует человек в своём служении, — собой (как в случае с мучениками).
Обратная сторона жертвенной любви — это любовь Бога по отношению к миру, который он создает. Поскольку Бог качественно отличается от человека, эту любовь невозможно описать в наших терминах, однако на уровне базовой концептуализации она связана с прощением и принятием. Хочется сказать — толерантностью, но это слово слишком загрязнено политическим и юридическим контекстом. Речь идет о терпимости по отношению к человеку как существу павшему и нетерпимости ко греху.
Отсюда: жертвенная любовь имеет два полюса, каждый из которых имеет преломления в современном мире.
Если говорить о caritas в смысле служения человека Богу, то она является основой современного «нормального» представления о любви. Только на место Бога встает человек; психология убивает Бога и подсказывает любить себя (поскольку ты есть единственный возможный Бог). Любовь и забота о себе ставится во главу угла — изо всех утюгов звучат призывы стать тем, кем ты являешься, реализовать себя полноценно. Недавно я увидел шутку, которая звучала приблизительно так:
«Если ты хочешь, чтобы я был собой, тебе сначала придется объяснить мне, кто я».
И это очень хороший ответ на подобного рода рассуждения. Почему? Потому что современное представление о человеке как о проекте, который реализует сам себя, является причиной депрессий и выгораний, о чем и пишет Бен-Чхоль Хан. Слишком сильно любя себя, считая, что этот «я» может достичь чего угодно, что этот «я» — единственный Бог, которому надо служить, человек превращает свою жизнь в постоянное служение себе, где он — причина и конечная цель.
Звучит, вроде бы, не так плохо.
Однако такая жертвенная любовь не предполагает разомкнутости, возможности «прикоснуться к ближнему». Когда ты заботишься о себе, когда ты не позволяешь внешнему миру и другим людям влиять на тебя, в том числе разрушать и делать тебе больно, — ты отрицаешь и мир, и другого. Логичным следствием этого становится то, что ты испытываешь мучительную боль, когда ощущаешь сопротивление. Вот только оно будет всегда: сколько не верь в себя, от мира и таких же верующих никуда не деться.
Отсюда: необходимо найти выход из этой замкнутости, позволить себе стать чьей-то жертвой.
Александра Ильина (а.и.)