У вас хорошее воображение, да?
Тогда вы легко сможете перенестись на триста лет назад и представить себе шумную ярмарку где-нибудь под Суздалем или на московской Красной площади. Среди криков зазывал, запаха печёного хлеба и дёгтя мелькают яркие, почти кричащие пятна бумаги. Вы же видите их? На них — диковинные звери с человеческими лицами, дородные красавицы в кокошниках и лукавые коты, подозрительно похожие на императоров. Это лубок — прадедушка современных комиксов, «интернет» XVII столетия и зеркало народной души, в котором отражалось всё: от святых истин до едких политических сплетен.
Первые лубочные картинки появились в Китае ещё в VIII веке.
Техника постепенно распространилась по всей Азии, достигнув Европы через торговые пути.
История лубка в России
началась в середине XVII века, когда в Москве появились первые «немецкие листы» — гравюры, привезённые из Европы. Однако русскому человеку быстро прискучила заморская эстетика, и он создал свою.
XVIII-XIX века стали золотым веком русского лубка. Картинки печатались огромными тиражами в специальных мастерских.
Основными центрами производства лубка были Москва и село Мстёра. Здесь кипела настоящая творческая жизнь.
Название «лубок»,
по самой распространённой версии, произошло от липовых досок (луба), на которых вырезали рельефный рисунок. Мастер-резчик снимал дерево в тех местах, где должен был остаться белый фон, оставляя лишь контуры будущего сюжета.
Процесс производства был не так уж и прост.
Мастера-гравёры создавали свои работы методом ксилографии - гравюры на дереве, а потом печатали чёрно-белый оттиск. Этот процесс был трудоёмким, но позволял делать множество копий. Позднее появились медные гравировальные доски, что значительно улучшило качество печати.
А затем за дело принимались руки «цветильщиков» — чаще всего ими были женщины и дети. Те быстрыми, почти автоматическими движениями раскрашивали картинки темперными красками: фуксией, охрой, изумрудной зеленью. Точность не приветствовалась: мазки часто выходили за контуры, создавая тот самый неповторимый эффект живой, вибрирующей картинки.
Русский лубок отличался особой самобытностью. Художники использовали яркие цвета и простые формы. Изображения часто сопровождались текстами, написанными понятным народным языком.
Лубки стоили копейки, поэтому ими украшали и богатые купеческие дома, и закопчённые крестьянские избы, где яркий лист бумаги заменял и газету, и картину, и учебник.
Правда, образованная публика морщила нос от «низкопробных» картинок. Но издателей это не смущало – лубки приносили отличный доход.
«В лубках видели совершенное отсутствие перспективы, раскраску, похожую на малевание или мазанье, пошлость и грубость в выражениях, высокое и величественное, перешедшее в преувеличенное и чудовищное, забавное и смешное в низко-комическое и балагурное, но не замечали смысла и духа в самом содержании, идеи в образах.»
Историк, исследователь русского лубка Иван Снегирев. Из книги «Лубочные картинки русского народа в московском мире»
Лубок стал первой формой гражданского протеста,
облечённого в наивную, почти детскую форму. Если в городе случалось чудо, падал метеорит или рождался телёнок о двух головах — «потешный лист» сообщал об этом быстрее любой официальной грамоты.
Продавали их офéни — странствующие торговцы, разносившие «лубочную мудрость» в самые глухие уголки империи в своих заплечных коробах.
Не знал лубок и запретных тем.
Его тематика была необъятна, словно сама наша страна. Были лубки духовные, заменявшие иконы бедным прихожанам, и исторические, повествующие о сражениях и далеких землях, народные сказки и былины, бытовые сцены. Особой популярностью пользовались изображения исторических событий и героев. Например, после победы над Наполеоном появилась целая серия лубков, высмеивающих французского императора. А портреты генералов-героев войны 1812 года расходились огромными тиражами.
Но больше всего народ любил сатиру.
Власти, конечно же, внимательно следили за содержанием лубков. Каждая картинка должна была пройти духовную и гражданскую цензуру. Московский цензурный комитет тщательно проверял все изображения и тексты. Но, несмотря на это, некоторым мастерам удавалось протащить в свои работы острую социальную критику, искусно маскируя её под безобидные сюжеты.
Если бы у русской массовой культуры XVIII века был свой главный мем,
им бы безоговорочно стала гравюра «Мыши кота погребают». Сохранился единственный оттиск с самой ранней редакцией этого сюжета, приобретённый Яковом Штелиным в 1766 году. На пожелтевшей бумаге — дровни, на дровнях — связанный по рукам и ногам котище, а вокруг него — целое полчище мышей, устроивших из похорон настоящий карнавал.
Этот сюжет оказался настолько живучим, что кочевал из гравюры в литографию на протяжении двухсот лет. Каждая эпоха добавляла свои штрихи: менялось количество мышей (в самых детальных версиях их армия достигала 66 персон!), переписывались шуточные легенды-подписи, а действие переносилось то в заснеженную зиму, то в знойное лето. Поражает индивидуальность каждой фигурки. Здесь нет просто «толпы» статистов — каждая мышь наделена своим характером, своим инструментом и своей язвительной репликой, превращая скорбную процессию в искромётный театр абсурда.
Вокруг происхождения этой картинки десятилетиями ломали копья маститые учёные. Самая эффектная версия гласит, что перед нами — дерзкая политическая карикатура на похороны Петра I. Старообрядцы и противники реформ якобы зашифровали в образе кота императора-реформатора, чей уход из жизни вызвал у «мышей»-подданных не столько скорбь, сколько тайное ликование.
Однако современные исследователи смотрят глубже. Они видят в этом сюжете не столько атаку на конкретную личность, сколько чистую стихию древнерусского скоморошества. Это манифест «мира наизворот», где слабый торжествует над сильным, а хищник становится беспомощным объектом насмешек. Это праздник непослушания, запечатлённый в графике.
Есть и ещё один любопытный пласт смыслов. Кот на лубке — не просто домашний питомец, а легендарный «Кот Казанской, ум Астраханской, разум Сибирской». Эти титулы — прямая отсылка к завоёванным к тому времени ханствам. В народном сознании XVII–XIX веков образ Кота Казанского, он же Алабрыс, часто воплощал обобщенный образ «чужого», степняка-татарина, ставшего героем сотен сказок и преданий.
К концу XIX века лубок начали вытеснять дешевые типографские литографии.
Казалось, наивное искусство обречено на гибель в жерновах индустриализации. Однако в начале XX века русские авангардисты — Михаил Ларионов, Наталия Гончарова и даже Казимир Малевич — неожиданно увидели в лубке ту мощную, первобытную энергию, которую так долго искали. Они заимствовали у него чистоту цвета, упрощенную форму и дерзость композиции. И древняя традиция «липовых картинок», вдруг, стала фундаментом для самого прогрессивного искусства своего времени.
«Лубочные картинки для любителей и исследователей русской старины представляют высокий интерес: они ярко отражают в себе дух народа, служат драгоценным пособием для изучения его быта и нравов, дают понятие о том, чем пробавлялся он по части художеств, знакомят с его верованиями, воззрениями и предрассудками, со всем тем, что занимало и забавляло его, в чем сказывалось его остроумие.»
Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
Казалось бы, просто картинка с подписью, ан нет, это ведь живое свидетельство того, что наше стремление к красоте и смеху неистребимо. И в этих грубоватых линиях и аляпистых красках зашифрован генетический код народной искренности. Даже сегодня, просматривая ленту соцсетей, мы нет-нет да и встретим современного наследника лубка — острый мем, бьющий точно в цель. И где-то в глубине веков старый мастер-резчик, отложив резец, хитро улыбается нам в ответ, зная: потешному слову и яркому цвету забвение не грозит.))