Танюха приехала в собес оформлять пособие на своих детей. Город небольшой, всё в центре, так что нашла быстро. Люди добрые посоветовали ей, что можно говорить, а о чем лучше помалкивать, если не спрашивают. Вот она сидела и молчала. Инспектор, что занималась её вопросом, как-то подозрительно поглядывала на неё перелистывая паспорт: то сверху очков глянет, то снизу посмотрит…
— Может с фотографией что-то? — подумала Танюха, поправляя платок на голове.
В документах всё ясно и понятно: трое детей, трое мужей, а у инспектора не складывалось:
— Это чем она их брала-то, мужей-то? — думала инспектор, презрительно поджав губы. При должности фривольничать не с руки, и приходится улыбаться, а так спросила бы, но произнесла все же другое:
— Татьяна Васильевна, ваш вопрос решен положительно— поздравляю!
— Вот спасибочки! — обрадовалась Танюха.
— Пожалуйста! — любезно ответила инспектор. — Документы забирайте и пригласите следующего.
— Приятная женщина! — не могла она не поделиться с народом:
— Очень внимательная! На своём месте сидит.
По сельским меркам, Танюха считалась крупной женщиной, широкая во всём: в плечах и в бёдрах, как говорится, — вся в теле. Красавицей её назвать, язык не поворачивается, но она на этом и не настаивала, её богатство в другом— в личном обаянии. Тут ей равных не было, хотя, сразу и не скажешь, а может и были…
Мужиков завлекала её природная доброта, которую они путали с простатой. Подсознательно они чувствовали в ней мамочку, поэтому вроде слушались её, но шкодили как неразумные дети, в надежде, что она всё простит.
Нет, не прощала. Первого своего мужа, Щелкунова, когда тот заигрался на стороне, она оставила, не желая его перевоспитывать, забрала своих маленьких детей и переехала к другому мужу в село Омниково. Правда, сначала она встретила сваху, что приехала к ним в Николаевку продавать поросят на племя и заодно занималась сводничеством. Они разговорились и вот уже на столе лежали четыре фотографии в анфас. Не артисты, конечно, но такие, какие есть, и Татьяне приглянулся мордастый парень с густой шевелюрой.
— Этот по чем будет? — указывая пальцем, спросила Татьяна.
— Пять с мужика и трёшница с дамы, такой мой прейскурант, —сказала сваха, убирая со стола фотографии не нужных претендентов.
— А шулерства какого не случится, или подвоха? — спросила Татьяна, доверительно, заглядывая в глаза свахи.
—Гарантии не даю. Сама знаешь, мужик нынче ненадежный пошел, в основном пройдохи, а твой при сельпо сидит, ты сразу из колоды туза вытащила. Себе бы его оставила, но я не в его вкусе.
Так Татьяна Щелкунова стала Тузихой, не всё правильно она поняла со слов свахи, но портретные данные совпадали, а то, что он был инвалид и передвигался на костылях промашка вышла, а в остальном всё было точно; село широкое на сухом месте, много кирпичных домов и амбаров, колхоз, лесхоз, сельпо, больница— сплошная цивилизация и народ приветливый, так, что Танюха согласилась. Расписались они и зажили душа в душу. Больше года все было нормально, а потом Туз запил, и крепко запил. Был у него сосед Петя Курятников, — друг с детства: холостой, на своих ногах стоял крепко, и рукастый, и с головой всё в порядке, а женщин сторонился, как черт ладана. Вот он и возился с ним: в прямом и переносном смысле. Он на руках его носил, и поил, и кормил с ладони, при этом, выслушивая от него всякие гадости, вместо благодарности. Петя и подсказал Танюхе отделиться от него и жить самостоятельно, а он поможет, если что. Она уже к тому времени родила от Туза сына, которого тот не признавал своим, — такая официальная причина его запоя. Развелась она с ним, а Тузихой её звали по-прежнему.
Совсем недавно, приехав в это село, она уже всех знала и приятельствовала с каждым, кто пытался с ней заговорить. Что-то в ней было такого, чего другим не хватало по жизни, наверное, это уверенность в завтрашнем дне. Если посмотреть на её мужей, то все они из одной колоды вышли, кроме первого, да и он ничем не отличался от других. Все они были без уверенности в завтрашнем дне и хотели проскочить рядом с мамочкой, но не тут-то было.
Третий тоже был из этой колоды, ведь пьющему инвалиду требуются запасные ноги, а этот и на ноги был скор и еще с мотоциклом. Так в её жизни появился Циркач: разведенный, неухоженный, и все его повадки выдавали в нем шельму. Взял он её вяленными щуками, не смогла устоять Танюха перед таким соблазном, и они расписались. Очень прожорливым оказался Циркач, а с виду и не скажешь: «Кожа да кости! Это проще поросёнка завести и его откармливать, чем все продукты изводить на Циркача,»— так рассуждала Танюха, под сочувствующий бабий смех. Стало у Танюхи три сына, а три бывших мужа остались как попутчики за бортом. Ничего она к ним не испытывала: ни плохого, ни хорошего, остались они в пыли на обочине.
Когда она привела Пузикова в сельсовет расписываться, чтобы, как положено, по закону— ей отказали. Хотя Пузиков заверял её, что у него в сельсовете блат, потому что он подрабатывал трудовиком в школе, но секретарь уперлась:
— Так дело не пойдет, будет назначен испытательный срок. Это уже не паспорт, а амбарная книжка получается, все строчки исписаны.
— А сколько этот срок должен быть? —спросила недовольная Танюха.
— Пузиков какой у тебя по счету?
— Кажется, четвертый…
— Вот пусть четыре месяца и будет испытательный срок, —так решила секретарь, едва сдерживая смех.
— Так долго мы не протянем, но может и к лучшему, — решила в задумчивости Танюха уводя с собой и Пузикова.
Прошло четыре месяца, а от жениха и от невесты нет вестей, передумали, наверное. Между тем слухи ходили, что Танюха со своими пацанами перешла жить к Пети Курятникову. Видимо она его как-то исцелила, сняла колдовские чары, и он превратился опять в доброго молодца, даже бороду отпускать начал. Стал новый дом рубить, пятистенок светлый на сухом месте, а когда Татьяна родила ему дочку, счастливее его не было во всей округе.
Жить бы жить и добра наживать, но кому-то они перешли дорогу, и случилось несчастье; ночью загорелся их новый дом. Счастье в том, что никто не пострадал; колхоз обещался помочь с постройкой нового дома; но Петр Курятников рассудил по-своему и рассчитался с колхоза и всей семьей уехали из села навсегда, в неизвестном направлении.