Сын сидит напротив меня, в глазах — смесь решимости и тоски. Он говорит о планах на будущее, о том, как хочет уехать, попробовать что-то новое, пожить в другой стране. Слушаю его и чувствую, как что-то внутри сжимается. Когда-то я тоже мечтал о свободе, о мире, полном возможностей. Но тогда мир был другим, а мечты — проще.
Теперь эти мечты вызывают у меня горечь и боль. Неужели в родной стране больше нечего искать? Неужели единственная дорога к успеху — это билет в один конец? Вот что он мне говорит:
"Пап, а зачем оставаться?"
И тут я понимаю, что не могу дать ему ответ. Когда он спрашивает о будущем, которое здесь его ждёт, я молчу. Потому что знаю, что это будущее туманно и полно иллюзий. Он видит, как его друзья разъезжаются, слышит их истории о том, как в других странах люди живут, а не выживают. Там не нужно жить в постоянном страхе за завтрашний день, там, где с тебя не дерут последние деньги за коммуналку, и где образование — это не приговор, а возможность.
"Но ты ведь можешь найти работу здесь, всё будет хорошо," — пытаюсь успокоить его, но даже сам не верю своим словам.
Он вздыхает и говорит правду, которую мы стараемся не замечать:
"Хорошо? Пап, ты разве не видишь, что здесь у всех одно будущее — долги, кредиты и попытки удержаться на плаву. Я не хочу быть как все. Я не хочу жить, как ты, в этой нескончаемой борьбе."
Слова режут, но я не могу его винить. Я вижу, как он устал от бесперспективности, как устал наблюдать за системой, в которой важнее «верные связи» и «правильные взгляды», чем талант или труд. Здесь не нужен человек, здесь нужен винтик, который молча выполняет приказы. И если ты вдруг решишь выделиться, показать своё мнение — готовься к последствиям.
"А как же друзья, семья? Всё это можно просто оставить?"
"Друзья и семья — это хорошо, но они не спасут от серости и нищеты. Я хочу больше, хочу жить, а не существовать."
И я молчу. Потому что понимаю: он прав. Всё, что я могу ему предложить здесь, — это безнадёжность, долги и страх перед старостью. Здесь будущее — это просто другое слово для «страдания». Он видит, как я устаю, как моя жизнь превратилась в цепь однообразных дней и безнадёжных сражений. Он знает, что я, в глубине души, тоже когда-то мечтал уехать. Только у меня не было той смелости, которая есть у него.
Но что же за страна, если здесь не остаётся шансов для её лучших людей?
Мы привыкли к вечным обещаниям: "Терпите, ещё немного, и всё наладится." Но сколько можно ждать? Поколение за поколением надеется на перемены, но ничего не меняется. Наши дети становятся циничнее, их души покрываются коркой недоверия, а в глазах всё реже горит огонь. Они выросли в мире, где надежда — это миф, а свет в конце тоннеля — это, скорее всего, встречный поезд.
В какой момент страна перестала быть домом?
Мне больно осознавать, что единственный способ помочь своему сыну — это отпустить его, позволить уехать. Но ещё больнее знать, что я не могу дать ему здесь ничего, кроме обещаний, что завтра будет лучше. Только ему это "завтра" больше не нужно.
Мой сын мечтает уехать, потому что не видит будущего здесь. И, глядя в его глаза, я понимаю, что не могу его осуждать. Потому что я тоже не вижу этого будущего.