Мнение Иммануила Канта
Иммануил Кант утверждал: «Прикладная логика, собственно, не должна называться логикой. Это психология» [63].
Предрассудки суть предварительные суждения, принимаемые за основоположения. Всякий предрассудок нужно рассматривать как принцип ошибочных суждений, и от предрассудков проистекают уже не предрассудки, а ошибочные суждения.
Главными источниками предрассудков являются подражание, привычка, склонность.
Есть много вещей, которые приучают нас к подражанию и тем самым делают разум плодотворной почвой для предрассудков.
К таким вызывающим подражание средствам относятся:
1. Формулы. Это правила, использование которых служит образцом для подражания.
2. Изречение. Это выражения, которые адекватно передают смысл, так что кажется, что короче этот смысл и нельзя было бы выразить.
3. Сентенции, т. е. положения, которые имеют значение рекомендаций и сохраняют свой авторитет в течение столетий.
4. Каноны. Это общие поучительные изречения, которые служат основами наук и указывают на нечто значительное и обдуманное.
5. Пословицы. Это популярные правила обычного рассудка или выражения его популярных суждений.
Предрассудки, выделяемые Кантом:
1. Предрассудки авторитета:
А) Предрассудок авторитета личности.
Б) Предрассудок авторитета толпы.
С) Предрассудок авторитета эпохи.
2. Предрассудки себялюбия, или логического эгоизма
Себялюбие или в современной терминологии самолюбие является причиной большого количества предрассудков.
Следует вспомнить такое понятие, как «чувство собственного величия», ЧСВ.
Даже когда истинный гений считает себя гением, это лишь усложняет его жизнь. А когда такое мнение о себе пестует ничем не примечательный человек, он становится в лучшем случае смешон, в худшем случае страшен своей разрушительной деструктивностью. Ведь мнение о собственном величии исключает вероятность обучения на своих и на чужих ошибках. Поэтому ЧСВ – прямой путь к глупости. Лев Толстой говорил, что человек подобен дроби, в числителе которой стоит то, что о нём думают другие, а в знаменателе – то, что он думает о себе сам. Итак, если человек всего лишь верно оценивает себя, его истинная ценность равна единице, а если переоценивает, эта ценность уменьшается ровно во столько раз, во сколько он себя переоценивает. В этом определении Толстого только ошибка кроется в том, что человек может оценивать себя кратно ниже, чем его оценивают другие, но подобное самоуничижение едва ли сильно повышает его ценность как личности. Так что и сам Толстой переоценил свои силы, когда придумывал этот афоризм, он явился жертвой собственного правила.
Вернёмся всё же к Канту.
Обсуждение Кантом понятия «Гипотеза»
Кант дает следующее определение гипотезе.
Гипотеза есть признание суждения об истинности основания ради достижения следствий, или короче: признание истинности предположения в качестве основания.
Слишком сложно, хотя и мало слов, правда же?
Можно было бы сказать, что гипотеза – это претендент на теорию.
Гипотеза – это черновик теории, который так и останется черновиком, если не получит подтверждения.
Кант требует, чтобы в каждой гипотезе были аподиктически (то есть «воочию», «очевидно») достоверными именно:
1. Возможность самого предположения.
2. Вывод. Из принятого основания следствия должны вытекать правильно, иначе гипотеза становится просто химерой.
3. Единство. Существенным требованием гипотезы является то, чтобы она была лишь единою и не требовала бы для своей поддержки вспомогательных гипотез.
Забегая вперёд скажем, что если бы Кант ещё и при этом опирался на принцип Оккама, ему было бы проще рассуждать о том, что такое гипотеза и какой она должна быть.
Если к известной гипотезе мы вынуждены привлекать на помощь еще и другие, то в силу этого она очень многое теряет в своей вероятности. В самом деле, чем больше следствий можно вывести из гипотезы, тем она вероятнее, чем меньше – тем она менее вероятна. Пример: преимущество гипотезы Коперника перед гипотезой Тихо де Браге. Все, что встречалось нам до сих пор, может быть объяснено из этой гипотезы.
Здесь явно уместно было бы вспомнить принцип Оккама!
Умозаключение разума по форме ложное, хотя и имеющее полную видимость правильного умозаключения, называется обманчивым умозаключением… и софизмом, поскольку [в случае, если] посредством его пытаются намеренно обмануть других. Иными словами, все приведенные выше (в предыдущих разделах) эристические уловки – софизмы.
Собственно, эристика и софистика, по-видимому, синонимы.
Скачок в умозаключении и доказательстве есть соединение одной посылки с выводом так, что другая посылка пропускается. Это уловка 20, по Шопенгауэру.
Под принципиальными основами (исходными тезисами, аксиомами) разумеется принятие за основание доказательства положения так, будто бы оно является непосредственно и несомненно достоверным, хотя оно еще нуждается в доказательстве. Круг же в доказательстве совершают тогда, когда положение, которое хотят доказать, полагают в основу своего собственного доказательства.
Доказательство может доказывать слишком много, но и слишком мало. В последнем случае оно доказывает лишь часть того, что должно быть доказано, в первом оно простирается и на то, что ложно.
Слишком всегда «плохо». Недостаточно – плохо. Чрезмерно – не лучше, тоже плохо.
Пример 41. (Пример Канта). Тезис против самоубийства, который звучит так: «Кто не дал тебе жизни, тот не может ее и отнять». Этот тезис излишне широк, поэтому на него очень легко нападать. Действительно, если принять такой тезис, тогда нам не следует убивать и животных, ведь не мы же дали им жизнь. Итак, этот тезис простирается на то, что ложно. В современном Канту обществе (как и сейчас) использование скота для питания не осуждается. Также подобный аргумент плох тем, что он косвенно намекает на то, что матери и (или) отцу разрешено убить своё дитя.
Следовательно, оно ложно. Для того, чтобы меня не обвиняли в том, что я – сторонник самоубийства, подчеркну: ложно только именно данное основание, и при этом указанная мысль – не моя, а Канта. При этом я самоубийство решительно осуждаю и дам ниже некоторые мысли на эту тему, хотя это и заставит несколько отклониться от темы «методы науки».
Очевидно, что самоубийство следует осуждать, причём решительно. Но обосновывать это следует на более убедительных аргументах, которые не будут обосновывать то, что обосновывать не следует (в том числе, не будут осуждать скотоводство), однако, всё же достаточно убедительно обоснуют всё то, что обосновать следует (убийство человека и самоубийство человека во всех видах) и при этом не давать лазейку тому, для чего лазейки быть не должно (мы не должны соглашаться, что убийство отцом и (или) матерью можно оправдать, тогда как тезис, приведённый в Примере 42 даёт оправдание такому действию).
Если мы хотим отвергать самоубийство, нам следует апеллировать к тому, что в таком случае уничтожается разум, собственное «я» какого-то человека, что мы все считаем бесценным. Уничтоженного не воротить, поэтому всегда самоубийцы недовольны фактическим положением дел в их жизни и судьбе, что практически всегда ещё можно изменить без столь радикального пути. Самоубийство фактически всегда либо трусость, либо глупость, либо смесь того и другого. Но не так было в Древнем Риме. Древние римляне свято верили, что все они после смерти переместятся в царство загробного мира, и даже верили, что при определённых обстоятельствах оттуда можно вернуться, чему пример даёт легенда об Орфее и не только, в том числе и миф о Персефоне. Вера в загробный мир открывает иной взгляд на самоубийство, и церковь спасается лишь тем, что объявляет самоубийство одним из тягчайших грехов, и самоубийцы определённо лишаются возможности спасения души. Поэтому для верующих имеются веские основания против самоубийства, но, по-видимому, далеко не во всех религиях. Те религии, которые этого не осуждают, в настоящее время приравнены к сектам, и цивилизованные государства накладывают на них запрет, и правильно поступают.
Вернёмся всё же к Канту.
Кант указывает общие правила логического деления, то есть разбиения на дилеммы.
При всяком логическом делении понятия нужно учитывать:
1) чтобы члены деления взаимно исключали друг друга и были противоположны друг другу; чтобы они далее
2) относились к одному высшему понятию,
3) и чтобы они, наконец, все вместе составляли сферу делимого понятия или были равны ей.
Последнее требование состоит в том, чтобы две дилеммы в сумме составляли полное множество возможных тезисов.
Члены деления должны отличаться один от другого контрадикторной противоположностью, а не простой противоположностью.
Например, отрицательный электрический заряд противоположен положительному заряду, но частица может быть не только заряжена положительно или отрицательно, она может быть ещё и не заряжена, то есть она может быть нейтральной. Так что знак заряда частицы – это не дилемма.
Если же мы бы твёрдо знали, что частица заряжена, тогда знак этого заряда был бы именно дилеммой.
То есть могут быть условия, которые так ограничивают область возможных гипотез или событий, что в результате мы всё-таки получаем именно дилемму.
Например, когда мы говорим о свете и ставим вопрос: «Что есть свет – поток частиц или волна?», мы не обязательно имеем дилемму, поскольку может быть дан ответ о том, что это синтез этих понятий. Если же мы откажемся принимать синтез или иные формы синтезированных ответов, тогда это, действительно, будет дилеммой, но в этом случае будет иметь место только два возможных ответа: либо свет – это волна, либо свет – это поток частиц, и ничего иного.
Также вопрос об известном Коте Шрёдингера не является дилеммой в постановке, которую даёт сам Шрёдингер.
Жив ли кот, или не жив, это ещё не дилемма, если мы признаём возможность существования чего-то промежуточного, среднего. Строго говоря, и медики могут признать возможность промежуточного состояния, например, такого, как клиническая смерть. Организм уже не может далее жить, но его ещё можно вернуть к жизни соответствующими реанимационными мерами, и его мозг ещё несколько секунд не умер, так что человек будет в полном смысле этого слова «воскресшим». Шрёдингер придумал опыт о коте, который, к счастью, никто не осуществлял, так что ни один кот при этом не пострадал. Суть опыта основана именно на том, что сам Шрёдингер считал, что понятия «жив» и «не жив» являются определённой дилеммой, и ничем иным. С таким же успехом вместо кота, которого «убивает» некоторый хитроумный аппарат, он мог бы придумать надувной шарик, который либо целый, либо лопается, или баллончик с краской, которая либо выплёскивается и окрашивает мишень, или же не выплёскивается.
Наше мнение состоит в том, что данный эксперимент придуман в не самом удачном виде. Но он показывает, что учёные порой слишком легкомысленно относятся к понятиям «живой», «жизнь», что их не украшает. Не будем идти их путём.