Из этого сборника я прочитала, вернее, перечитала два рассказа, которые имеют автобиографический характер и рассказывают о детстве самого Виктора Астафьева.
«Фотография, на которой меня нет»
В этом рассказе автор вспоминает случай из своего довоенного детства, но, прочитав его сейчас, я больше внимания уделила тому, что раньше прошло мимо моего внимания.
Начало 30-х годов. В сельскую школу приехал фотограф, чтобы сделать общую фотографию учеников. Событие – неординарное! Ни у кого из ребят ещё не было собственных фотографий. Как все готовились к этому событию! Мамы и бабушки постарались найти для детей лучшую одежду, выстирали и нагладили рубашки и брюки… А герою рассказа не повезло: он заболел прямо накануне знаменательного события. Переохладился накануне, играя с другом в снегу, и обострился у него ревматизм, да так, что и ходить не мог, и ночами стонал от боли. Так и вышло, что на фотографии его нет.
Но ведь рассказ не только об этом. Попутно, как бы мимоходом, упоминает Астафьев, что школа располагалась в их бывшем доме, который отняли у них при раскулачивании. Как же происходил процесс раскулачивания в сибирской деревне?
«Раскулаченных и подкулачников выкинули вон глухой осенью, стало быть, в самую подходящую для гибели пору. И будь тогдашние времена похожими на нынешние, все семьи тут же и примерли бы. Но родство и землячество тогда большой силой были, родственники дальние, близкие, соседи, кумовья и сватовья, страшась угроз и наветов, все же подобрали детей, в первую голову грудных, затем из бань, стаек, амбаров и чердаков собрали матерей, беременных женщин, стариков, больных людей, за ними «незаметно» и всех остальных разобрали по домам.
Днем «бывшие» обретались по тем же баням и пристройкам, на ночь проникали в избы, спали на разбросанных попонах, на половиках, под шубами, старыми одеялишками и на всякой бросовой рямнине. Спали вповалку, не раздеваясь, все время готовые на вызов и выселение…»
Дома раскулаченных пошли под школу, под сельсовет, а в основном были отданы беднякам. А если дом большой, так и по две семьи туда заселяли.
«Многие дома в нашем селе строены на две половины, и не всегда во второй половине жили родственники, случалось, просто союзники по паю. Неделю, месяц, другой они могли еще терпеть многолюдство, теснотищу, но потом начинались раздоры, чаще всего возле печи, меж бабами-стряпухами. Случалось, семья выселенцев снова оказывалась на улице, искала приюту. Однако большинство семейств все же ужились между собой. Бабы посылали парнишек в свои заброшенные дома за припрятанным скарбом, за овощью в подвал. Сами хозяйки иной раз проникали домой. За столом сидели, спали на кровати, на давно не беленной печи, управлялись по дому, крушили мебелишку новожители…
Плотники, бондари, столяры и сапожники из раскулаченных потихоньку прилаживались к делу, смекали заработать на кусок хлеба. Но и работали, и жили в своих, чужих ли домах, пугливо озираясь, ничего капитально не ремонтируя, прочно, надолго не налаживая, жили, как в ночевальной заезжей избе. Этим семьям предстояло вторичное выселение, еще более тягостное…
Прадед был выслан в Игарку и умер там в первую же зиму...»
А были ли эти раскулаченные «кулаками?» И сумели ли бедняки, которым в руки попало чужое хозяйство, правильно, хорошо им распорядиться и зажить более обеспеченно, чем жили раньше? Не всегда. Чужое, тем более доставшееся даром, - оно не своё, его не жалко.
А ещё в рассказе я почерпнула для себя некоторые факты. Например, я всегда думала, что зимой между рамами клали веточки рябины просто для красоты. А, оказывается, не совсем так.
«Бабушка рамы вставляла в зиму с толком и неброской красотой. В горнице меж рам валиком клала вату и на белое сверху кидала три-четыре розетки рябины с листиками — и все. Никаких излишеств. В середней же и в кути бабушка меж рам накладывала мох вперемежку с брусничником. На мох несколько березовых углей, меж углей ворохом рябину — и уже без листьев.
Бабушка объяснила причуду эту так:
— Мох сырость засасывает. Уголек обмерзнуть стеклам не дает, а рябина от угару. Тут печка, с кути чад.
Бабушка иной раз подсмеивалась надо мною, выдумывала разные штуковины, но много лет спустя, у писателя Александра Яшина, прочел о том же: рябина от угара — первое средство. Народные приметы не знают границ и расстояний».
Или вот момент, где описывается, как ребята пошли с учителем в лес, и там на полянке вдруг увидели гадюку. Дети испугались, а учитель схватил палку и бросился гадюку бить.
«— Не бейте через плечо! Не бейте через плечо! — кричали ребята, но учитель ничего не слышал…»
Потом, когда змея уже была убита, учитель спросил ребят:
«— Почему кричали, чтоб не бить гадюку через плечо?
- Закинуть же на себя змею можно. Она, зараза, обовьется вокруг палки!.. — объясняли ребята учителю».
Этого я тоже не знала, думала, просто примета такая. Впрочем, весь этот эпизод вызвал у меня неприятие. Ведь можно было просто пошуметь, и змея сама уползла бы. Змеи первыми не нападают, если, конечно, на них не наступить.
Вот так в одном небольшом рассказе, очень хорошо написанном, поднимается сразу несколько тем: старые фотографии, которые были в то время в деревне большой редкостью; уважение к учителям, которые учили деревенских детей почти без учебников, без тетрадей, без ручек и карандашей – а ведь это уже 30-е годы!; раскулачивание крестьян, высылка «кулаков», что в конечном итоге привело к ухудшению положения в деревнях, к голоду, к большим человеческим жертвам; описание крестьянского быта в Сибири.
«Конь с розовой гривой»
В этом рассказе – ещё один эпизод из детства Виктора Астафьева. Его, если я не ошибаюсь, проходят в школе, по крайней мере, в моё время проходили, поэтому напомню лишь вкратце, в чём там суть.
Виктор с детства жил почти сиротой – его отец был осуждён, а мама утонула, когда ездила его навещать. Мальчик остался жить у бабушки с дедушкой.
«Когда утонула мама, бабушка не уходила с берега, ни унести, ни уговорить ее всем миром не могли. Она все кликала и звала маму, бросала в реку крошки хлебушка, серебрушки, лоскутки, вырывала из головы волосы, завязывала их вокруг пальца и пускала по течению, надеясь задобрить реку, умилостивить Господа.
Лишь на шестые сутки бабушку, распустившуюся телом, почти волоком утащили домой. Она, словно пьяная, бредово что-то бормотала, руки и голова ее почти доставали землю, волосья на голове расплетались, висели над лицом, цеплялись за все и оставались клочьями на бурьянe. на жердях и на заплотах.
Бабушка упала среди избы на голый пол, раскинув руки, и так вот спала, не раздетая, в скоробленных опорках, словно плыла куда-то, не издавая ни шороха, ни звука, и доплыть не могла. В доме говорили шепотом, ходили на цыпочках, боязно наклонялись над бабушкой, думая, что она умерла. Но из глубины бабушкиного нутра, через стиснутые зубы шел непрерывный стон, словно бы придавило что-то или кого-то там, в бабушке, и оно мучилось от неотпускающей, жгучей боли.
Очнулась бабушка ото сна сразу, огляделась, будто после обморока, и стала подбирать волосы, сплетать их в косу, держа тряпочку для завязки косы в зубах. Деловито и просто не сказала, а выдохнула она из себя: «Нет, не дозваться мне Лиденьку, не дозваться. Не отдает ее река. Близко где-то, совсем близко держит, но не отдает и не показывает…»
Однажды бабушка послала внука за земляникой: наберёшь туесок, я продам, а на вырученные деньги куплю тебе пряник.
«— Конем, баба?
— Конем, конем.
Пряник конем! Это ж мечта всех деревенских малышей. Он белый-белый, этот конь. А грива у него розовая, хвост розовый, глаза розовые, копыта тоже розовые. Бабушка никогда не позволяла таскаться с кусками хлеба. Ешь за столом, иначе будет худо. Но пряник — совсем другое дело. Пряник можно сунуть под рубаху, бегать и слышать, как конь лягает копытами в голый живот. Холодея от ужаса — потерял, — хвататься за рубаху и со счастьем убеждаться — тут он, тут конь-огонь!
С таким конем сразу почету сколько, внимания! Ребята левонтьевские к тебе так и этак ластятся, и в чижа первому бить дают, и из рогатки стрельнуть, чтоб только им позволили потом откусить от коня либо лизнуть его. Когда даешь левонтьевскому Саньке или Таньке откусывать, надо держать пальцами то место, по которое откусить положено, и держать крепко, иначе Танька или Санька так цапнут, что останется от коня хвост да грива».
Герой рассказа пошёл за земляникой с друзьями-соседями, "левонтьевскими". А те были ребята хулиганистые, вечно голодные и непослушные. Они съели все ягоды, собранные героем рассказа, и подговорили его обмануть бабушку: набей, мол, туесок травой, а сверху слой ягод положи, бабка твоя ничего и не заметит. Мальчик так и сделал.
Но ведь одна ложь тянет за собой другую, третью, и в итоге герой так заврался, что и от бабушки боялся получить, и стыдно было. Бабушка, конечно, обман заметила, на внука обиделась, ругала его на чём свет стоит, но обещание своё всё равно выполнила – привезла внуку пряник в виде коня. И было мальчику от этого так радостно, и так стыдно за себя, что запомнил он этот случай на всю жизнь.