Степан уже давно мечтал съездить на рыбалку. Как в старые времена, собраться всем вместе: братьям двоюродным, троюродным, (седьмая вода на киселе), дядьям с женами и детишками, старикам…. Семья большая, родственников жуть сколько… Иногда это прямо скажем — напрягает. А иногда душа так ноет, так тоскует по всем им что мочи нет! Чатились с мужиками на эту тему почти ежедневно. Но всё мимо. Дела у всех, дела… А недавно сеструха его, Васька, Василиса, значит, вышла замуж, и батя приказал срочно вводить зятя в семью. Приобщать, стало быть, родственничка к семейным традициям.
— Рыбалка в нашей семейной банде — дело серьёзное. Служит для консолидации и укрепления семейных ценностей. У нас на рыбалку все обязаны ходить, если есть решение семейного совета то, дядья, зятья, братья, их жены и чада все обязаны быть как штык! Не боись! Вольёшься, как по маслу! — убеждал Степан Аркадия.
— Я на рыбалке так-то ни разу не был. И желания особого не испытываю, — ломался зятёк.
— Ты что в самом деле? Сказано же — как штык! Не был? Так получишь новый опыт. Ещё и понравится, глядишь, — хлопнул его по спине Степан.
— Знаю по слухам, что ваши жены от этой рыбалки не в восторге.
— Чьи? Моя так очень…
— Ты разве не холостяк?
— Моя, воображаемая. Я свободолюбивый, потому и холостяк.
Семейные узы есть семейные узы. Собрались и поехали.
Было у Боровковых секретное место для рыбалки. О нём мало кто знал: чудное лесное озеро в окружении соснового бора, макушками уходящего в небо. Водичка в озере чистейшая, дно песочком белым покрыто, бережок пологий с пляжиком — отдых получался просто исключительный. Погода радовала приятным теплом, нежная июньская зелень тешила взгляд, травы наливались цветом и источали терпкий пряный аромат. В синем небе над озером резвились стайки мелких птиц. Кузнечики трещали наперебой… Благодать земная!
Поставили палатки, соорудили костерок, вскипятили чайник. Кашу, как полагается, из топора сварили. Искупались в небольшом, прозрачном, как слеза монашки, озерке, да вокруг костерка уселись ужин готовить. За суетой быстро вечер наступил. Глазом моргнуть не успели.
— А как слажено работают. Загляденье! — Степан, развалившись на надувном матраце, смотрел и нарадоваться не мог, вдыхая подкопченный аромат «топора» и глотая холостяцкие слюнки. Настоящую домашнюю похлёбку ему доводилось есть нечасто. Чаще сухомяткой перебивался.
— Степан! А ты чего халявишь? Иди хоть червей накопай, что ли? Я тебе свой прикорм не дам. Или вон лук покроши…
Лук крошить не улыбалось, и Степан, размякший на тёплом солнышке, решил прогуляться в прохладном тенистом лесу. Копать червей он тоже был морально не готов:
— Ну его! Дядька больше грозится, а потом всё равно разрешит руку запустить… в свою жестянку. Но сделать вид, что я трудолюбивый семейный муравей нужно...
Посмеиваясь Степан поднялся, переваливаясь с боку на бок, как медведь после долгой зимовки и, выискивая газами тропку, шагнул в лес тихонечко насвистывая.
— Благодать! Птички поют, цветочки цветут… — зевнул он и вдох получился затяжной, как прыжок с парашютом… Степан даже закашлялся. Кто-кто, а он понимал толк в отдыхе, получая истинное наслаждение от природы.
В кустах что-то мелькнуло, и редкие кроны молодых осин, вздрогнув, затрепыхались многочисленными монетками буроватых листьев. Степан оглянулся: ничего. И только, тоненьким колокольчиком, зазвенел отдаваясь эхом по округе весёлый девичий смех. По коже Степана побежали мурашки быстро покрывая от макушки до пят. В памяти мелькнули эпизоды самых жутких фильмов ужасов, что довелось когда-то посмотреть.
Снова шорох травы позади. Он, заплетаясь в папоротнике, быстро повернулся на девяносто… потом на сто восемьдесят градусов. И снова никого. Только песня… зазвучала так близко, словно транслировалась напрямую в голову…
Мы завьём венки
Мы на все святки́…
Мы на все святки
На все празднички…
Степана бросило в жар. В голове будто частокол вырос, мыслям сквозь него не пробраться! Завертелся по сторонам запаниковал: кто? где? куда бежать? куда идти? Побежал сквозь чащобу, не разбирая дороги, под тихое и протяжное:
Мы завьём венки
На все празднички…
На Духовные,
На Духовные…
На венковые.
Сколько времени прошло? Наверное, самую малость. Никто Степана не хватился, и когда он выбежал на поляну с дикими от страха глазами, родичи только молча подвинулись, освобождая ему место у костра. Похлёбка как раз подошла, и семья устроилась поудобнее бок о бок под гитару лясы точить, поедая нежное мясо варёных раков и прихлёбывая кто чайком, кто чем покрепче. Как обычай требовал. Затем, собственно, все и собрались. Степан, немного придя в себя, взял в руки гитару и, дергая струны, затянул песню, известную ещё со студенческих времен. Про любовь чувственную, хватающую за душу, про юношеские порывы и мечты...
Аркадий, зятёк новоиспеченный, глядя на него, решил было, что у парня явно какая-то печальная история «за спиной». Так проникновенно звучали слова, брови поднимались, выстраиваясь домиком, а глаза во всполохах костра покрывались блестящей влагой.
Как только женщины разбрелись по палаткам детей спать укладывать, разговоры среди мужиков пошли соответствующие: о бабах. Степан сразу вспомнил свою бывшую. Это с ней он пересмотрел столько ужастиков, что до сих пор вздрагивал по ночам. Расставались тоже под звуки хоррора… попкорн не поделили. И вообще поводов было и без того. Взять хотя бы дружков её Готов. Ну зачем ему всё это?..
Рыбалку запланировали на утро.
— Всё, мужики, давай спатеньки! Иначе самый лов пропустим. Подъём в четыре — строго сказал отец. А отца слушаться надо.
Туман на заре стоял густой и тёплый, как парное молоко. Видно было только ноги. Туман клубился над озером, поднимаясь. «Значит, жара днём будет», — вспомнил примету Степан. Сверчки трещали, а поплавки с гулким эхом булькали, опускаясь и всплывая. Вот только рыба не цеплялась. Дёрнешь удочку, а на крючке ничего!
Мужики стояли через каждые три метра. У самых зарослей крайним пристроился Стёпка. В небе бледным пятном висел призрак полной луны. Степан клевал носом. Эдакий увалень. Белобрысый, румяный, пышный… Не толстый — настоящий русский богатырь. Бог не обидел.
Когда голова резко откинулась назад в дрёме, он больше походил на младенца, которому мамка спать раньше времени не даёт: растерянным и томным. Решил воткнуть удочку в берег и искупаться в озере, скинуть болезненную дремоту. Снял штаны, сапоги, рубаху и по скользкому местами глинистому берегу медленно спустился в воду. Водичка освежала. Была чуть прохладнее воздуха. Но только чуть.
Степан оттолкнулся от дна и поплыл. Озеро напоминало по форме надкушенный бублик. Бублик наоборот. Берега скрывал камыш, росший почти на всём протяжении внешней стороны бублика, а в центре на полуострове расположились старые кряжистые ивы. Густые их кроны полоскали в водах озера свои длинные затейливые шевелюры, временами напоминающие волосы русалок с вплетенными в них водорослями и цветами. Они красиво отражались в воде, сверкающей в редких лучах восходящего солнца, иногда прорывающихся сквозь полотно тумана. Туманная взвесь при этом тоже слегка поблескивала.
— Ух ты! Волшебство, да и только, — шепнул Степан, и получилось что-то типа: буль-буль, буль. Вода чуть не хлынула в рот. Он поплыл дальше и вдруг увидел впереди изящную головку девушки. Её белокурые волосы веером распластались по воде вздрагивая в такт движениям. Она плыла метрах в десяти от Степана, плавно раздвигая воду руками.
Вскоре незнакомка повернула к берегу, и он увидел её чудесный профиль. Медленно поднимаясь из воды, волнующе обнажалось белое гибкое тело. Девушка слегка повернула голову и хитро посмотрела на Степана. Её губы зашевелились:
«Мы завьём венки… мы на все святки́… мы на все святки».
Звук также как накануне не лился в уши, а возникал где-то в извилинах его мозга… и повторялся… повторялся.
Степан смотрел как заворожённый и даже грести перестал, взглядом ловя слова, слетающие с её полных розовых губ. Он занырнул, чтоб сбросить морок, а когда вынырнул, увидел, как она тихо засмеялась звонким задорным голоском, накидывая поверх нагого тела длинный полупрозрачный наряд, словно сшитый из тумана.
— Степан, пойдём… Степан! Пошли со мной… идём… не отставай, — говорила или транслировала она, бросая на парня взгляды один призывнее другого.
И Степан, как послушный щенок, вышел на берег и, осторожно ступая босыми ногами, последовал за ней. Она шла, временами оборачиваясь, лукаво поглядывая и одаривая завораживающей, соблазнительной улыбкой. Словно играя. Волосы серебристым водопадом спускались с плеч, подсвечиваемые таинственным светом блуждающих огней, мерцающих в воздухе тут и там. Всё расплывалось перед глазами у Стёпы, только она оставалась чётким ориентиром в окружающем его волшебстве.
«Приворожила, ведьма проклятая», — вертелось у Степана в голове. При этом всё существо его трепетало от одного лишь брошенного красавицей взгляда.
Они вышли на небольшую поляну, и незнакомка, наконец, подошла непозволительно близко, взяв Степана за руку.
— Здесь мой дом… Иди за мной… Стёпушка…
Приподняв одну из прядей плакучей ивы, они вошли в слабоосвещённый грот. Грот плавно переходил в мерцающую золотистыми отблесками пещеру, расходящуюся на несколько смежных залов. С потолков свисали тонкие занавеси, кристаллы светильников маячили в нишах. Незнакомка, как центр мироздания, вырисовывалась чётко. Остальной мир вибрировал, плыл мутным отражением в воде...
«Фея? Неужто фея?»
Фея, это волшебное создание продолжала держать его за руку и вести всё дальше сквозь извилистую анфиладу комнат. За каждым поворотом его встречали восторженные лукавые взгляды. Девушки хихикали, глядя на него, и смущенно прятались за полупрозрачными занавесями. Наконец его чаровница остановилась. Он понял, что находится в спальне с большой круглой кроватью посередине. Одним движением руки прекрасная незнакомка толкнула его на ложе, и Степан провалился в мягкую, словно облако, перину.
Щурясь, Стёпа посмотрел на свою коварную обольстительницу.
В комнату караваном потянулись девушки с блюдами, полными фруктов, ягод, припудренных сладких десертов, напитков. Степана, как важную вип-персону, или младенца несмышлёного, кормили с рук, поили, а насытив внезапно исчезли. Осталась лишь она — его чаровница.
Голова клонилась ко сну.
«Спать нельзя. Нет. Не спи, Стёпка! Всё это колдовство, и фея в любой момент может превратиться в безобразную ведьму. Как пить дать!» — бродили в его голове беспорядочные мысли.
Фея смотрела улыбаясь. Видно, её забавляла эта неистовая борьба. Степан моргнул, и вот синие глаза совсем близко. Руки скользнули по бедрам. Степан напрягся. Обычно инициативной стороной был он… Время текло медленно, нега, словно мёд, разливалась по телу, а фея всё не отпускала.
Он впадал в небытие, просыпался и снова растворялся в неге.
Иногда сознание прояснялось, и молодой человек, набравшись духу, поднимался, решаясь сбежать. Плутал анфиладами комнат в поисках выхода, но снова оказывался в спальне с круглой кроватью.
— Разве здесь ты ни в раю? — слышался в голове голос синеокой красавицы. — Что ещё для счастья надо?
— Свободы... Я воли своей не чувствую…
Озёрная фея только смеялась на это, продолжая манить, вставая на пути к свободе. Опьяненный, пошатываясь, он шёл на звуки её чарующего голоса не в силах сопротивляться.
— Отпусти меня. Отпусти! Чувствую, изведёшь ты меня. Выпьешь до дна и выкинешь, как ненужную игрушку на болото… Отпусти…
— Хитрый ты, Степан. Сам же пришёл. А теперь отпусти…
— Отпусти. Позабавилась и хватит. Сил моих нет.
— Хорошо. В шахматы играть со мной будешь? Обыграешь — отпущу.
— В шахматы? А что, думаешь, не сумею? Играем!
Несколько раз Стёпан был близок к тому, чтобы поставить мат. Но фея невероятным образом выигрывала. И снова вела на ложе.
Так за игрой прошло ещё несколько дней. По крайней мере, Степану казалось, что здесь в бессмысленном, но приятном препровождении пролетают дни его жизни, недели, а может, даже месяцы.
Вскрылась тайна шахматного мастерства феи совершенно случайно. Он заметил, что шахматы перемещались по доске, сами меняя положение. Почему Степан раньше этого не замечал, понятно: в голове по-прежнему стоял туман. Почему заметил сейчас? Может, чары феи ослабли? Может, отвлеклась она и не успела затуманить его разум? Только открытие это Степана сильно взбудоражило:
— Нет уж! — подскочил Степан. — Ты обманываешь меня, колдовка!
— Поймал? — засмеялась она весело. — Каюсь! Поймал ты меня, Стёпушка. Не думала, что так глупо получится. Ладно, отпускаю тебя. Иди.
Степан встал и пошёл, качаясь на ходу. Долго он бродил из залы в залу, где смешливые феи, хихикая, наблюдали за его бесконечным блужданием. И тут услышал издалека гулкое:
— Степан! Степан!.. Отзовись. Ау! Где ты! Стёпка!
Степан ухватился за голос, как за тонкую нить Ариадны, и пошёл, вскоре оказавшись на поляне перед пещерой. Сил уже не оставалось, сон сморил, и он, упав лицом в ароматную землянику, уснул.
В сознание парень пришёл только через три дня. Вокруг, плотным кольцом сгрудившись, стояли родственники.
— Наконец-то! Мы тебя сутки искали.
— Ты слышишь меня? Что-нибудь слышишь?
— Ну, ты дал… — эхом разносилось по больничной палате. А Степан смотрел на них и улыбался. Он решил никому ничего не рассказывать. «Блуждающие огни, вот и всё! Заблудился». Всё равно никто ему не поверит.
Прошел год. Степан начало казаться, что все произошедшее с ним прошлым летом было сном, мороком, бредом сумасшедшего. Но однажды ранним апрельским утром в его дверь позвонили.
— Иду! Иду! Сейчас. Открываю…, — кричал он, по дороге натягивая штаны. Повернул ключи и распахнул настежь дверь. На пороге стояла корзинка, а в ней лежал крохотный пузатый младенец.
— Что… что происходит?
Стёпа внёс корзинку в дом и пошарил между пелёнок. В руки легла записка. На ней витиеватым красивым почерком зелёными чернилами было написано:
«Это твой сын, Степан. Твоя плоть и кровь. Плод нашей любви. Назови его Лавром. Лавруша – звучит мило, поверь. Девочку я оставила себе. Всё по справедливости. Для мальчиков место в миру.
Твоя фея».