Итак, превращение кантовской «Критики чистого разума» в роман. Герой выбран — это Вернунфт или кратко Верни. В поездке в Англию он получил задание раздобыть уникальные сведения. Надо понять, как заставить разум опираться единственно на себя самого. Но не только!
Разум должен приходить к истинным заключениям. О чём? О душе, мире и боге.
Только такой путь подарит немыслимо высокую по ценности награду — уверенность в том, что наше знание совсем-совсем истинно!
Почему не дают остальные пути? Об этом Верни задумался на корабле, отплывшем из Англии в Италию. Всё начинается в опыте. Но заканчивается ли в нём?
Полностью ли зависит восприятие вещей в окружающем мире лишь от чувств и их способностей: видеть, обонять, осязать и так далее? Или есть что-то, не зависящее от чувств, но влияющее на них? Нашлась бы априорная форма чувственности!
Путь предстоял неблизкий. Молодой философ стоял у борта, смотрел на морскую гладь. Солнце играло отблесками в волнах. За кормой корабля тянулся пенный след.
Погода стояла прекрасная. Настроение у Верни улучшилось.
Одно вот только его смущало: как же велик мир, если на достижение простейшей цели — прибытие в неаполитанский порт — должно уйти не менее месяца!
А как вы хотели? На дворе стоял восемнадцатый век. Корабли ходили сплошь под парусами.
Говорят, правда, к концу столетия корабельное дело достигло совершенства и дальше уже особо не развивалось. Стагнировало! Так бы о том сказали в наши дни.
Но Верни ничего такого не знал. Об этом у него не имелось никаких априорных суждений, ни аналитических типа арифметики, ни синтетических, на подобие геометрических аксиом. И откуда бы иметься этим суждениям? География таких не предполагала!
Вот и приходилось любоваться набегающей волной, да слушать крики чаек. Они вились над кораблём, скрашивали не особо разнообразный досуг молодого мыслителя.
Больше ничем заняться не удавалось. Верни слыл пассажиром на корабле. К тайнам морского дела не подпускали. Хотя он старался заговорить о чём-то таком то с капитаном, то со старшим помощником.
Однако офицеры мягко уклонялись от вопросов «сухопутной крысы» и возвращались к служебным делам. Что уж говорить о рядовых матросах! Им и общего языка с философом найти не получалось.
Поэтому два врага — путь и время, время и путь — играли с Верни в свою игру. Он вспоминал рассказы старшего коллеги о кораблях, везущих табак, и зависимости цен на рынках от этих перевозках.
И в голову закрадывалась мысль: а что, как и вправду нет никаких априорных знаний? Ну, не вообще, а в человеческом мире. В природе, к которой относилась физика и математика, они явно имелись. А в мире человека, его обществе и культуре их не наблюдалось!
Приходилось мысленно возвращаться к геометрии. Она одна оставалась надёжей и опорой уверенности Верни. А как же? Бог с ней, с физикой и математикой! Там, быть может, только аналитические истины и есть.
Ничего не влияет на всемирное тяготение, кроме отношений масс, отнесенных к квадрату расстояния между ними, да с поправкой на гравитационную постоянную. Бери формулу и используй.
Да-да, ничего не мешало... И квадрат расстояния... Ага, расстояния...
Тут голова молодого мыслителя, опущенная за борт так далеко, что грозила утянуть всё тело вниз, внезапно взлетела вверх. Постойте-ка! Расстояние! Это же другое слово... другое слово... Ну конечно, для пространства!
А пространство у нас где значится? В геометрии!
Верни оживился, отклонился от борта, забегал по палубе. Навстречу матрос бежал — по своим делам. И, прямо для иллюстрации высказываний Ньютона о тяготении, расстояние между матросом и Верни резко сократилось... Они сблизились и даже врезались друг в друга!
Масса оставалась той же, что и секундой ранее. Но расстояние — оно же уменьшилось! Вот и два тела — философское и матросское — врезались и отлетели друг от друга.
Верни к борту полетел. Матрос направился было к мачтам. Но щуплый оказался матросик, не долетел до мачт, растянулся на палубе. Ударился затылком, сел, стал поминать родню «этого» по женской линии. Да с разными интересными обещаниями не менее любопытных действий.
Верни стукнулся о борт — больно-пребольно! Но в море с корабля не выпал. А сидел на пятой точке и смотрел на кричавшего в его направлении матроса. Но слышал ли его ругательства? Да ни чуть!
Перед философом замаячило открытие. Оно всё затмило. Возможно, его бы прекрасно понял Архимед. Ну, тот когда-то выскочил из ванны и побежал по улицам Сиракуз с возгласом: «Эврика! Эврика!» И никого не замечал по сторонам.
А к чему же склонилась вдруг мысль Верни? Неужто к идее полновластной роли тяготения везде и всегда? Вот же, даже на пожелания в адрес матушки философа от красноречивого матроса!
Но нет, не про тяготение думал Верни. И вообще не про природу. Точнее, про природу, только не ту, что окружает человека, а ту, что скрывается внутри него. И чего там?
Пространство! Только не пространство, которое окружает людей, корабли, страны и моря. Нет-нет! Речь о пространстве, которое как рамка накладывается на ощущения человека и показывает ему, как одно расположено подле другого.
В чём же открытие? Ведь вот же, распахни глаза и увидишь!
Открытие в том, что не надо глаза распахивать. Вот просто не надо, а идея расположения «друг подле друга» останется! И вообще, не вещи располагаются, а мы их располагаем.
А как оно на самом деле обстоит — кто ж его знает? В отличие от матроса, который точно разумел, что сделает с пассажиром корабля и его родственниками.
Да пусть! Ему ещё добраться до них надо. Через пространство.
А Верни уже иной вопрос мучил. Ладно, вот он понял, что управляет чувствами во внешнем отношении. А во внутреннем? Нет ли какой ещё формы или рамки для того? Стало бы возможным призвать к ответу и арифметику. Как только что получилось с геометрией и немного с физикой.
Но о том Верни решил подумать после прихода в Неаполь. Пока же предстояло вскочить и унести ноги от матроса. А то он хоть маленький и щупленький, но высказанные угрозы мог и в самом деле реализовать!