Где-то на краю деревни, ближе к речной пойме, где хлещет весенний ветер, стояла старая избушка, словно забытая временем.
Изба эта теперь дом трёх братьев, что остались одни после того, как проводили в сырую землю мать да отца, а после помин за помином, потеряли всякое уважение к традиции и запили. Старший, Митька, был крепок да росл, словно дуб молодой, но внутри — как пустая бочка. Всё тянуло его, то ли от тоски, то ли от дурной привычки, к глиняному кувшину, из которого вечером мутной жидкостью он наливал мысли свои. Средний брат, Фёдор, хотя и имел чуть больше рассудку, всё-таки и сам пил, как и Митька, но с ухмылкой да хитростью в глазах закусывал. Жадный был вертлявый на язык. Он вроде и обманывать не стремился, но как-то легко выходило, что в каждом деле у него был только свой интерес.
Иван же, младший, тянул на себе все хозяйство. Дураком его звали, да и не зря, потому что, хотя сил в нём было побольше, чем у братьев, да душа чистая, он всё равно то одну глупость ляпнет то другую сделает. Год уж минул, как схоронили родителей, а ему даже не дали времени горе своё попереживать: братья сразу накинулись на него с требованиями.
— Эй, дурак, ты че там на печи развалился! — Митька, привалившись на стол, сжимал кувшин. — А ну иди, дров подай. Замерзаем же, хворь на тебя налетела, али дурак ты?
Иван поднял глаза, промолчал не спрашивая, почему бы самим дров не принести, да во двор не сходить. Под его босыми ногами половицы скрипели, словно дереву было жаль его. Старые двери вели в темный двор, где в каждом уголке чувствовалась запущенность. Здесь осталась дряхлая лошадь и хромая коза, что уже молока почти не давала, да пара кур — всё, что могло хоть как-то поддержать их в доме.
Каждый день братья словно бы соревновались, кто сможет Ивана к делу приурочить насмехаясь, принуждали его исполнять их прихоти. Средний брат, Фёдор, привык управлять младшим как марионеткой:
— Иван, ты, может, сам не видишь, но ведь мне из-за тебя и работать-то не хочется. Все из-за тебя, потому что смотреть на дурака устал. Какой же толк мне с ног сбиваться пока ты не научен мудростью моей? — укоризненно бормотал Фёдор, тяжело откидываясь на лавку.
А Иван только кивал, пытаясь понять, где он, сам того не ведая, сделал братьям плохо. Ответа не находился, и он шёл, делал и молчал.
Каждый вечер, когда Иван возвращался, уставший и вымотанный, он видел, как братья сидят за столом, пьют горькую и бормочут что-то под нос. Иногда Иван ловил их недовольные взгляды, полные обиды, зависти и старой, застарелой горечи от времени когда родители любили его больше братьев лелеяли. Казалось, они винили его в самой своей неудаче рождения, словно Иван дурак был их бедой и слабостью, а не опорой, на которую они беззастенчиво полагались.
*****
Ивану, как ни крути, отрадой была коза. Пока братья насмешливо похохатывали и поглядывали с презрением, он, вечерами, когда они уже начинали шептаться над кувшином, играл на старой дудке, а коза, словно зачарованная, начинала притопывать и скакать под мелодию. Сначала он даже не думал, что она будет плясать, но с каждым вечером её прыжки и повороты становились всё лучше, а сама она, увлечённая игрой, вытягивала шею, подрагивала копытцами и даже стройнее становилась — всё бегала за Иваном, подтанцовывая.
Но старшие братья не могли спокойно смотреть на радость младшего. В один из вечеров, когда Иван только взял дудку и уселся с козой у сеней, они не выдержали.
Митька, видимо, уже изрядно хлебнувший, резко оторвался от стола и, сверкнув глазами, гаркнул:
— Ты что тут, веселиться вздумал, дурак? Ишь, под дудку пляшет с козой, а сами в убогом сарае живём да по миру скоро пойдём, если бы не я с братом, совсем бы пропал ты, Ивашка! Вон, глянь, не из-за твоей ли пляски коза и похудала вся? Вымотал ты её своими выкрутасами! У нас, может, и еды-то на зиму не будет — все время слил на свои забавы.
Фёдор, покачав головой, поддержал старшего, едва сдерживая ехидную усмешку:
— Митька дело говорит, Ванька, коза-то нам не потеха — хозяйству нужда! Вот ты её, дурень, испортил — вот и иди с нею в город, продай её. Небось там за диковинного зверя деньги выручишь, что хоть на хлеб и квас хватит. Мы с братом бы пошли, но кто ж хозяйство тут держать будет? Мы-то с трудом справляемся.
Иван сжал дудку в руках, понимая, что спорить с ними всё равно бесполезно. Промолчал он, не стал ничего возражать, лишь тихо кивнул. А коза рядом его стояла, мирно щипала сено прямо с полу.
Утром Иван встал ещё до рассвета, забрался в сенцы, где коза его дожидалась, тихонько потрепал её по шее и прошептал:
— Ну что, козочка, пойдём, в путь собираемся? Пожалуй, доведётся нам сегодня с тобой через лес пройти.
Дорога до города была не близкая. Иван взвалил на плечи заплечный мешок с хлебом и водицей, коза послушно шагала рядом, будто понимая, что от её спокойствия зависит успех их похода. Чем дальше он уходил, тем плотнее темнее лес, ветви сосен и елей срастались вместе, и уже через несколько часов Иван почти не видел неба. Тишина леса давила, лишь изредка слышались отдалённые крики птиц да шелест ветра, пробирающегося сквозь верхушки деревьев.
В какой-то момент коза остановилась, замирая на месте, и Иван тоже остановился, чувствуя, как страх нехотя просачивается в сердце. Он гладил козу по шее, успокаивая её, а сам всё осматривался, настороженный.
— Чего ты, козочка, не дрожи — прошептал Иван, пытаясь развеять собственные страхи, — путь наш недалёк уже, потерпи, вместе-то дойдём.
И тут раздался тихий шорох за кустами, и Иван замер. Не то зверь какой-то, не то человек — на мгновение показалось, будто на него кто-то смотрит из чащи. Но Иван, чуть приобняв козу за шею, прошептал, словно сам себя уговаривая:
— Страшно, знаю. Но ты же знаешь, козочка, что добрые дураков не трогают. Так что не дрожи, дойдём до города, глядишь, и придумаем чего.
И он сделал шаг вперёд, а за ним послушно двинулась коза.
*****
Иван стоял на лесной тропе, сжимая поводок, как вдруг ему послышался тихий, словно издалека донесшийся голос. Голос этот будто просачивался сквозь листву и шорохи кустов. "Оставь её…" — сказал кто-то, и Ивану от этих слов стало не по себе, но он все же решился и пошёл с козой в те кусты, откуда доносился голос.
Он обошёл кустарник и замер: перед ним высилась огромная сосна, старая и крепкая, как дом целый. Ствол её был такой ширины, что пять человек бы не обхватили. Густые ветви нависали над землёй, и казалось, что они окутывают Ивана и козу, как занавесом. И тут дерево заговорило с ним низким, гулким голосом, как бас, прокатывающимся по всему лесу:
— Куда ты ведёшь свою козу, Иван?
Иван вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Он подумал, что лесные деревья да духи могут разговаривать с теми, кто к ним с уважением относится. И, видимо, ему повезло наткнуться на одно из таких мест.
— Так вот, хочу я козу свою продать, потому как братья велели. Они говорят, что и есть-то скоро нечего будет, а я, может, и рад был бы оставить её, да не могу, — честно ответил Иван, глядя на сосну.
Сосна вроде как хмыкнула, и её ветви чуть скрипнули, покачиваясь.
— А сколь просишь за козу ты свою? — спросила сосна басом, и голос её был полон интереса.
Иван, раздумывая, прищурился и, почувствовав внезапную уверенность, назвал цену:
— Двести рублей, — сказал он твёрдо, даже не зная, откуда взялась у него такая смелость. — Она у меня не простая, плясать умеет под дудку, да и послушная. Подойдёт тебе к хозяйству.
Сосна замолкла словно задумалась, и лес вокруг затаился, словно сам выжидал её ответа. Наконец, дерево заговорило снова:
— Ладно, Иван, уговорились мы с тобой. Придёшь завтра на рассвете — твои деньги здесь будут. А пока привяжи козу к моему корню да прощайся с ней.
Иван кивнул, хоть и было боязно: такого покупателя он не ожидал, но понимал, что отступать теперь поздно. Он привязал козу к толстому корню, погладил её по голове, тихо пошептал прощальные слова, а рядом на землю положил свою дудку.
— Ну что, козочка, прощай. Я-то уж надеюсь, тут тебе не обидят, — прошептал Иван, коснувшись козьей шёрстки в последний раз.
С сосной он распрощался кивком, отвернулся и медленно побрёл обратно к избушке, предвкушая, что завтра будет с чем похвастаться братьям.
******
Иван шёл обратно по той же лесной тропе, но на душе у него было тяжело. День подходил к вечеру, и лес потемнел, будто занавес опустился между ним и домом. Тихо шумели деревья, словно обменивались тайными мыслями, а птицы замолкли везде, уступив место лёгкому шороху листвы и сухих веток под ногами. Ветер то стихал, то налетал порывами, пробираясь под рубаху, холодя разгорячённую от ходьбы шею. Где-то вдалеке слышался скрип.
На краю деревни, где путь выходил на широкую поляну, Иван оглянулся и увидел родные места: покосившиеся заборы, неровные крыши, немногочисленные дымки над домами. Издалека это выглядело как покинутое место, заброшенное и одинокое.
Здесь, на самой отшибе, был их дом — старый, с низким покосившимся крыльцом и затёртыми дверьми.
Когда Иван подошёл к дому, его встретили громкие голоса братьев. Митька и Фёдор, уже налегая на свои кувшины, сидели за столом, переговариваясь и смеясь. Услышав, как дверь хлопнула, они тут же обернулись к Ивану. На вопросы где коза он рассказал им как было:
— Ну, ты даёшь, Иванушка! — захохотал Митька, едва не опрокинув кувшин. — Дурак-то совсем ума лишился! Дереву, — тут он громко расхохотался, — козу продал! Да за целых двести рублей!
Фёдор закусывал хлебом и тоже смеялся, хлопая по столу:
— Так, значит, дерево у нас теперь богатое? А ты, выходит, козу оставил , да ещё дудку свою? — он криво усмехнулся и кивнул брату. — Видал, что делает наш младший брат? Да ведь не просто дурак — главный дурак!
Иван стоял молча, опустив голову. Слова, которые он слышал, резали глубже, чем даже он мог ожидать. Он не хотел ссориться, не хотел дальше рассказывать, что верил, будто сделка была настоящей, а голос дерева — правдивым. Но вместо поддержки он нашёл лишь издевки и насмешки.
— Ладно, ладно, хватит глумиться, — прошептал он, но голоса братьев заглушили его слова.
Они начали пить ещё и через пару часов, когда у них уже мутилось в глазах, смех сменился злобой. Фёдор, вскочив, крикнул:
— Так ты нас совсем в нищете оставил, ради чего? Козе на радость, али дереву? — он тяжело ступил к Ивану и толкнул его в грудь. Иван отшатнулся, но удержался на ногах.
Митька, покачиваясь, подошёл к Ивану с другой стороны:
— Ну, дурачок, что ж ты молчишь? Умный думал? Знаешь, — добавил он, с силой ткнув его кулаком в плечо, — не хочешь ты нам братом быть, за нас трудиться — так и мы тебе не братья. Козу иди забирай пока волки не сожрали.
*****
Говорили в те времена, что в глухих лесах, где и медведь не всегда осмелится бродить, жил огромный великан. Пещера его была в самой высокой горе, где воздух густой и сырой, а кроны деревьев сплетаются, скрывая от чужих глаз. Великан тот не был ни разбойником, ни просто лесным отшельником — он грабил всех подряд. Грабил он и тех, кто по лесу бродил по делу, и тех, кто сам искал наживы. И вскоре молва о нём расползлась по округе.
Люди боялись идти в лес, так что скоро разбойники ушли с тех троп, а честные путники и подавно обходили эту чащу стороной. Всё реже стали слышны голоса людей в лесу, реже стали попадаться повозки с товаром и золото в карманах случайных гостей.
Жена великана, одноглазая ведьма, со взглядом, сверкающим, как лезвие топора, поджидала его дома, а когда поняла, что еды становится меньше, начала упрекать его:
— Ты глупец, муж мой! Всё разграбил, всех разогнал, а теперь на кого нам жить-то? Хлеба нет, золота нет — совсем лес опустел! Да если так дальше пойдёт, на деревни нападать начнешь? Царь войско к нам пришлёт в миг найдут и избавятся.
Великан, почесав затылок, хмыкнул, но устыдился в глубине души. Жена-то права: если он будет дальше грабить без разбору, то не останется ни хлеба, ни мяса, ни даже охотника с парой монет за душой.
— Ладно, — пробасил он, — завести бы, может, своё хозяйство, как у людей. Да где мне знать, как они там с этой скотиной управляются?
Тяжело вздохнув, он отправился в лес, раздумывая над словами жены, почёсывая лохматый затылок. Шагал он, задумавшись, не замечая, как трещат под ногами ветки, и, наконец, остановился возле старой сосны, под сенью которой мог укрыться от любопытных глаз.
Тут он и увидел Ивана, который брёл по тропе с козой. Великан глядел на него сверху и усмехнулся: простоватый парень, но, глядишь, дельного совета дать сможет. И придумал он хитрость: решил заговорить с Иваном, да так, чтобы тот его самого не увидел.
*******
Иван собрался и пошёл к той самой сосне, чтобы получить своё честно обещанное. Сначала шагал он с тяжёлым сердцем, да чем ближе подходил к лесу, тем меньше думал о своих обидах, и всё больше о козе, что оставил на попечение сосны. Тишина окутывала его, вокруг была такая глушь, что можно было услышать, как трещит корка земли под сапогами.
И вот, добравшись до сосны, Иван замер, увидев нечто невероятное. Перед ним на поляне, под её широкими ветвями, сидел великан — здоровенный, с мохнатой бородой и руками, что казались толще стволов елей. В руках у него была коза, — великан качал её, будто дитя, подбрасывая и ласково приговаривая. А рядом, возле корней сосны, виднелся мешок, туго набитый золотыми монетами.
Иван решительно шагнул на поляну, остановился перед великаном, глядя прямо в его глаза, и произнёс твёрдо:
— Эй, великан, ты козу мою оставь! Её ведь сосна купила, не ты. А коли взять решил, так плати!
Великан засмеялся, услышав смелые слова Ивана:
— А ты, значит, молодец не шутишь? Что ж за цена у твоей козы такая, что её даже сосна купить вздумала?
Иван, не моргнув глазом, ответил:
— Когда коза моя новая была, двести рублей стоила, а теперь, коли ты её всю помял и облапал, пусть будет сто.
— Ну и глупый же ты! — удивился Великан.
Иванушка, прищурившись, спросил его:
— А ты — умный?
— Я-то? — Великан задумался, покачал головой. — Не знаю!
— Вот и я не знаю, — тихо усмехнулся Иванушка. — Скажи а ты злой?
— Нет, а зачем? — с интересом спросил Великан.
— А по мне так выходит, кто зол, тот и глуп. — ответил Иван. — Я вот тоже не злой. Значит, оба мы с тобой не дураки!
Великан снова громко захохотал, так что лес загудел от его смеха, но в глазах его блеснуло уважение к Ивану.
— Ну, ты парень не из пугливых, — признал великан, протягивая Ивану его дудку. — Но знаешь, не было у меня иного развлечения, окромя твоей козы. Всё моя жена ругает, мол, на людей нападать нельзя, а хозяйства у нас нет. Уму не приложу, как они, люди, живут — то лошадь заведут, то корову. А теперь, вот, что не сделай, — и тут он вздохнул, почесав затылок, — всё жене не угодишь.
Иван сел на траву рядом, оглядев мешок с золотом.
— Да и у меня братья с такими же замашками. Всё, что бы я ни сделал, — всё не то, всё не так. Заставили козу продать, а теперь и смеху на весь дом, и ремнями по бокам прилетело, — пожаловался он, вздохнув.
Великан сочувственно покачал головой:
— И тут, значит, обидели? Что ж, выходит, нет ни тебе, ни мне от своих близких ни понимания, ни благодарности.
— Да что говорить… — махнул рукой Иван. — Кабы своё дело было, не спрашивал бы никого. А ты, коль хозяйства хочешь, — учись. Поговори с людьми да делай, как у них принято. Глядишь, и получится что путное.
Великан задумался, затем, прищурившись, глянул на Ивана и протянул ему большую пригоршню золотых монет, блестящих и тяжёлых:
— На, Иван, держи за твою козу. Думаю, для тебя не зря будет такой совет: ты не только на братьев своих смотри, а глянь и на себя, сколько делаешь да умеешь. Может, и без них обойдёшься.
Иван взял деньги, поблагодарил великана, и пошел домой.
*****
Когда Иван вернулся домой с деньгами, братья, заметив у него горсть золотых монет, мигом протрезвели и с налёта обступили его.
— Откуда у тебя это? — подозрительно зашипел Фёдор, вырывая монеты из его рук. — Не иначе как украл где-то. Ну и дурак! Столько золота и утаил от братьев!
Митька засмеялся, пересчитывая монеты. Иван попытался объяснить, как встретил великана, как тот заплатил за козу, но братья лишь смеялись, насмешливо переговариваясь.
— Ну и чудной! — смеялся Митька, глядя на Ивана с издёвкой. — Вот что, раз теперь золото у нас, то ты нам, братец, и не нужен! Ступай в город, а там себе за свою одну монетку мешок зерна да корову купи, коли такой богатый, купишь сюда веди простим.
И, не слушая ни слова, братья вытолкали Ивана за порог и заперли дверь за ним. Остался Иван с одной-единственной монеткой, глядя на закрытые ставни и слыша, как внутри братья уже предвкушали свою нескончаемую пирушку.
С тяжёлым сердцем Иван побрёл в сторону города, но, едва ступив на лесную тропу, снова сбился с пути. Вдруг перед ним, словно из тени, появился великан, нахмуренный, сердитый.
— Что, Иван, снова тут? Меня вот жена заела говорит надо солонины наделать из мяса, да в путь к родственникам на море убираться голодно ей, да только где взять мяса этого, коза то тощая. А что братья твои, всё тебе простили?
Иван горестно кивнул и рассказал великану обо всех своих бедах. Великан покачал головой и сказал:
— Вот что, дружище, иди в город и купи себе всё, что нужно. Держи вот ещё немного монет, — он протянул ему целую пригоршню золота, — только в этот раз уж не заблудись.
Иван поблагодарил великана и отправился в город, но, когда он вернулся к дому, братьев нигде не было. Ни следа, ни голоса. Лишь коза мирно стояла на привязи у крылечка, глядя на него.
Он оглядел пустой двор, затихший дом и только разглядев следы великана на земле все понял.