Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая городскую площадь красноватыми отблесками. Древнерусский город словно застыл в ожидании — тяжёлый воздух не дрогнул ни от ветра, ни от крыла птицы, лишь глухие шёпоты толпы наполняли это затишье. Повсюду, где не взгляни, толпились люди.
Под вечернее солнце площадь, укутанная тенями длинных деревянных изб, казалась сумрачной. У помоста, доносились строгие слова о суде, где уже была выставлена позорная лавка и стояли связаны двое мужчин. Кривозубый и бородатый, с запутанными прядями волос, они пытались скрыть тревогу, их взгляды цеплялись за каждого, кто проходил мимо.
Князь Владимир, прозванный Красным Солнышком, поднялся на помост, чтобы обратить взор на своих людей. Высокий и крепкий, с цепким, пронзительным взглядом, он, казалось, видел насквозь каждого, кто находился на площади. За его спиной стоял Добрыня Никитич, хмурый и задумчивый.
Толпа заволновалась, и кто-то в первом ряду прерывистым голосом крикнул: — Зачем ты их судишь, князь? Они лечили наших детей, помогали старикам! Разве не милосердие — оставить их?
Владимир нахмурился, его взгляд стал жёстче, подняв руку он пытался унять нарастающий шум. По площади прокатились ещё несколько голосов, тянущих один за другим, как стон, просьбы о помиловании. Люди, сжавшись в страхе, не могли понять истинного зла, что таилось за лицами преступников.
— Княже, — тихо обратился к нему Добрыня, шагнув ближе и повернувшись, чтобы их разговор остался незамеченным толпой. — Видишь, как народ к тебе обращается? Думают, ты обрекаешь на гибель тех, кто дал им надежду на исцеление.
Владимир медленно выдохнул, словно выпуская внутреннюю напряжённость, которая нарастала в нём от этих бездумных просьб.
— Они говорят о милосердии, Добрыня, — проговорил он глухо сквозь зубы. — Но как могу я молчать и смотреть, когда эти змеи входили в дома под видом врачевателей, а оставляли голод и смерть?
Добрыня бросил украдкой взгляд на толпу — кто-то шептался, кто-то переглядывался с соседями, а кто-то сжимал ладони так, что белели костяшки пальцев. В их взглядах читалась слепая преданность этим целителям.
— Да, они обмануты княже, — твёрдо ответил Добрыня, — и видят лишь то, что им кажется. Но если их казнить открыто, народ может обозлиться и начать восставать против тебя. Никому не захочется смотреть, как лишают жизни тех, кого считают благодетелями.
— Как же быть? — тяжело вздохнул князь, его голос дрогнул, а глаза опустились к земле. Он не привык к такой слабости, но в этот момент понимал, что решение не так очевидно. — Не могу лгать своему народу, Добрыня.
— Это не ложь, — ответил Добрыня мягко, положив руку на плечо князя, как старый друг, стремящийся внушить доверие и уверенность. — Иногда спасение скрывается за простым обманом. Ты можешь даровать этим людям видимость милости, отпустив их. И пусть пройдут испытание.
Князь задумчиво кивнул, и затем его громкий голос прокатился по площади, призывая всех к тишине. Он объявил: — Сегодня дарую им милость. Но сперва ответят за свои деяния перед народом на опросе.
Толпа одобрительно загудела, и начался публичный допрос. Лекарям задали вопросы о методах, которыми они лечили, о травах и таинственных отварах, которые они приносили. Лица их, поначалу спокойные, начали искажаться в замешательстве. Они ссылались на тайные знания, полученные от «дальних знахарей», на «священные» травы, люди поначалу одобрительно кивали.
Тем временем Добрыня, незаметно удалившись, подошёл к углу площади, где в темноте сидел человек и по-старчески кряхтел.
На помосте допрос подходил к концу. Князь, скрестив руки на груди, мрачно смотрел на осуждённых. Люди в толпе начали переглядываться, некоторые из молодых мужчин негромко шептались о том, что ответы лекарей звучат «словно пустая шелуха».
Наконец, Владимир, бросив взгляд на Добрыню, поднял руку и прервал допрос.
— Покажите нам свою силу, — властно произнёс он, — на этом человеке, — и указал на «калеку», которого вынесли на середину помоста.
Человек сидел, сгорбившись, лицо его казалось страдальчески измождённым, и он тяжело кряхтел перед лекарями. Толпа, притихшая в ожидании, наблюдала за происходящим.
Лекари, попросили подать свои мешки с зельями. Выбрав фляжку с тёмным настоем и пригоршню трав, они начали бормотать заговоры, мазать больному ноги снадобьями и поить его отваром, порой заметно нервничая и споря между собой.
— Встань и иди, — наконец произнёс один из них, с выражением одухотворённого восторга.
Человек, медленно, со страдальческим лицом, поднялся, и, пошатываясь, сделал шаг, затем ещё один. Лекари выдохнули с облегчением, ослеплённые собственной выдумкой.
— Добрынюшка! — Взмолился тут вдруг в голос бывший калека, — Не было уговора у нас с тобой что плясать я буду, мне бы чарку, да поспать!
И тут толпа заволновалась. Откуда-то сзади послышался насмешливый крик: — Да это ж Петька-забулдыга! Всех, что ли, дурачить вздумали? Он ходит то, только до бочки с медовухой.
Толпа взревела, осознавая весь обман, что так долго держал их в плену. Лица лжелекарей вытянулись в ужасе, когда люди начали осыпать их насмешками и ругательствами.
Князь, не отрываясь, смотрел на них, и в его глазах отразилась ледяная решимость. Его голос прозвучал зловеще и чётко: — За обман и кощунство над нашим доверием — смерть.
Лжелекарей, связанных и дрожащих, повели к реке. Тяжелые камни привязали к их ногам и, под крики собравшихся, сбросили их в тёмные воды.
*****
На княжеском дворе, среди тяжёлых дубовых столов и резных икон, как редкий цветок в дремучем лесу, стояла племянница князя Владимира, Забава Путятична. Воспитанница княжеской семьи, что, казалось, сама впитала в себя свет и благородство древнего рода. Она была не просто красива — красота её была мягкой и чистой, как тихий свет позднего летнего заката, когда солнце лишь слегка касается горизонта, и в воздухе разливается еле уловимый золотистый отблеск.
Её лицо, бледное и прозрачное, словно тонкая фарфоровая чаша, светилось лёгким румянцем, будто напоминанием о том, что юность её не прошла. Глаза её были цвета неспокойной речной воды, как отражение неба в пасмурный день: глубокие, но полные невыразимой тоски и скрытых вопросов. В них затаилось что-то тайное, словно сама душа её с ранних лет знала горечь разлуки и страх.
Чёрные косы обрамляли её лицо, обвиваясь вокруг, как виноградная лоза, а ленты, вплетённые в них, свисали тонкими лоскутами на плечи. Платье из простого льняного полотна, украшенное цветами и бисером, было нежным и скромным, но на ней оно казалось одеждой самой принцессы. Забава часто ходила босиком по дворцовым камням, как бы невольно стирая грань между своим княжеским происхождением и простым народом.
Однако в её походке не было ни суетливости, ни тревоги — только спокойная, тихая поступь, словно она всегда чувствовала себя в плену грубой жизни среди многочисленных войнов посещавших в эти годы Владимира.
******
В просторной княжеской палате, где свет факелов отражался на тёмных дубовых столах и пёстрой керамике, собралось множество гостей. В углу залы гусляры настраивали свои инструменты, их тихие переборы звучали на задумчивый лад, наполняя помещение мелодией ожидания.
За главным столом сидели князь Владимир, Добрыня Никитич и, немного поодаль, Забава Путятична. На столе перед ними стояли блюда, что могли бы заставить позавидовать гостей из заморских земель. Стерлядь, запечённая с душистыми травами, лежала, окружённая лимонными дольками, словно венцом. Румяные пироги с рыбой и мясом, наполненные ароматом тёплого пропечённого теста, придавали столу уютный вид. В керамических мисках густым золотом блестел мёд, а рядом, в больших изысканно вырезанных расставленных деревянных ложках, сверкали орехи.
В этот вечер рядом с князем сидел и заморский гость — статный и благородный византиец по имени Алексий. Его тёмные глаза с интересом следили за Забавой, и, улучив момент, он наклонился к ней:
— Прекрасная госпожа, слышал я о вашей мудрости и благородстве. Византийский двор был бы счастлив видеть такую жемчужину среди своих дам, — проговорил он, с лёгким поклоном, подчёркивая каждое слово, как драгоценный камень, поднесённый на ладони.
Забава, слегка смутившись, ответила:
— Благодарю за тёплые слова, господин Алексий. Но сердце моё принадлежит родной земле и семье.
Добрыня, наблюдая за беседой, сдержанно улыбнулся и, наклонившись к Забаве, тихо произнёс:
— Племянница, твоя преданность достойна уважения.
Алексий, уловив это обращение, с интересом посмотрел на Добрыню:
— Вы, должно быть, тот самый Добрыня Никитич, о подвигах которого ходят легенды. Честь встретить столь доблестного воина.
Добрыня кивнул:
— Рад приветствовать гостя из столь далёких краёв.
Князь Владимир, заметив внимание Алексия к Забаве, с лёгкой улыбкой сказал:
— Моя племянница — гордость нашего рода. Но пусть сердце её само выберет путь.
Алексий, понимая намёк, почтительно склонил голову:
— Конечно, князь. Мои намерения чисты, и я лишь желаю выразить своё восхищение.
В этот момент гусляры начали играть мелодию, и внимание гостей переключилось на музыку. Однако в воздухе повисло предчувствие, что этот визит может стать началом новых событий в жизни Забавы и всего княжеского двора.
*****
Византиец, не теряя достоинства, поднялся из-за стола и обратился к князю Владимиру, поклонившись ему со всей уважительной учтивостью заморского гостя.
— Князь Владимир, я явился к тебе не просто как странник или посол, — его голос звучал тихо, но властно, будто каждое слово подкреплялось весом далёких дворцов и заморских сокровищ, — но с честным желанием укрепить союз Византии с твоими землями. И если госпожа Забава удостоит меня своей благосклонностью, то я, от всего сердца и во имя мира, готов принести в дар великое богатство, — Алексий сделал знак своим слугам. — Пусть принесут сюда.
Князь, приподняв бровь, глянул на своего гостя с интересом, а в зале повисло напряжённое ожидание. Добрыня, сидевший по правую руку от князя, не мог скрыть тяжёлого взгляда. Непросто ему было слышать такое предложение — так, словно его племянницу хотели обменять на золото и самоцветы, даже если за это предлагали целый караван.
Через несколько мгновений слуги внесли в зал загадочный сундук, обтянутый плотной тканью. Алексий, с лёгким нажимом пальцев, снял покрывало, и перед гостями предстал удивительный предмет — изящный, сверкающий механический петушок. Тонкий и золотой, с самоцветами в хвосте и грудке, он был словно оживший символ утренней зари.
Алексий завёл механизм, и петушок, плавно повернув голову, запел, издавая чистые, пронзительные звуки. На мгновение зал погрузился в тишину, заворожённый необычным видом и мелодией. Песня петушка была мелодичной, похожей на музыку шкатулки, и её звуки проникали в самое сердце, окутывая всё вокруг тихим, сказочным очарованием.
Но Добрыня смотрел на это с мрачной серьёзностью и, не сдержавшись, сказал: — Не гоже нам родную кровь за заморские игрушки раздавать. Княжеская племянница не платёж за богатство.
Князь Владимир посмотрел на Добрыню, соглашаясь с его словами, но осторожно обратился к Алексию: — Славен твой дар, византиец, и ценю я твоё желание. Но что будет с нашей княжной Забавой в далёкой земле, где никто из родных не сможет защитить её?
Алексий, встретившись взглядом с Владимиром, мягко ответил: — Я гарантирую вам безопасность и достаток. Византия не раз вступалась за своих союзников и готова стать щитом и другом Руси. Этот караван — лишь знак моего чистого намерения. Отдам его вам весь там горы таких чудес и злат.
В зале вновь повисло молчание. Слова Алексия звучали убедительно, но в глазах Добрыни была тревога.
******
Когда механический петушок замолк и тишина вновь воцарилась в зале, Алексий повернулся к князю и сказал с загадочной улыбкой:
— О, великий князь Владимир, знайте, что этот петушок не только для радости очей и слуха. В нём скрыто испытание, которому я прошу вас позволить подвергнуть вашего доблестного воина, Добрыню Никитича.
Князь насторожился, но Алексий продолжил:
— Этот петушок, — пояснил он, — умеет предсказывать, кто в чём слаб, кто чего желает и кому на Руси не быть. Пусть Добрыня прикоснётся к нему и узнает правду, но если петушок не запоёт, значит, в сердце вашего богатыря скрыта тайная слабость или страсть, неизвестная никому.
Добрыня с подозрением посмотрел на механическую птицу. Она казалась безобидной, но взгляд её, словно живой, светился тёмным огоньком изумрудов.
Словно вызов приняв, Добрыня протянул руку к петушку. В тишине зазвенел едва слышный металлический звон, и петушок ожил. Его глаза засветились ещё ярче, и он запел пронзительно и резко.
— Вот и оно, — едва слышно произнёс Алексий. — Видите, князь, чище сердцем и помыслом нет вашем дворе.
Князь обрадовался, и захлопал в ладоши.
******
Алексий улыбнулся с легкой насмешкой и взглянул на князя Владимира: — О, великий князь Владимир, знаешь ли ты, что в Византии наши витязи не только кровью рождены, но и мастерством искусных рук. Если согласишься на испытание Добрыни, то я приведу в дар не одного, а целую дружину таких витязей. Но если твой богатырь окажется слабее, то ты отдашь Забаву в замужество. Ведь, как увидишь, достоин я её руки.
Князь Владимир нахмурился, задумавшись, затем кивнул. — Что ж, заморский гость, твоя просьба принята. Мы узнаем, кто из нас достоин быть в почете.
Алексий с легкой усмешкой отдал знак своим слугам, и те, поклонившись, направились к дверям залы. Когда двери распахнулись, из коридора донёсся странный звук — жужжание, щелчки, скрежет металла. Гости посаженные недоумённо переглянулись, а в зал вошёл человек в длинном темном плаще, за которым слышался отчётливый лязг.
Его движения были неестественно резкими и дергаными. Князь Владимир с удивлением всматривался в фигуру, но лица не было видно, лишь светились глаза, как изумруды, из-под капюшона.
Князь поднял руку в приветствии: — Приветствую тебя, витязь заморский! Ожидаем твоего подвига перед княжеским двором!
Но витязь не ответил. Алексий рассмеялся, предвкушая удивление: — Этот витязь, княже, братец моему петушку механическому. Ближе ему быть к железу, чем к слову. Его мастерство не нуждается в речах, и нет силы сильнее чем в его руках.
Добрыня внимательно смотрел на заморского витязя и с усмешкой произнёс: — Если это сильней человека, то и узнать бы рад, может достойно ли пить как богатырь.
Зал затаил дыхание, когда Добрыня и заморский витязь, которого Алексий назвал Стальгором, уселись за дубовый стол напротив друг друга. Дубовый стол, в котором проступали следы времени и мощи прошлого, теперь должен был стать полем битвы. Добрыня, привыкший к людскому взгляду, заметил, что глаза его противника — холодные, бездушные, светились зелёным.
Князь Владимир встал рядом, чтобы дать знак к началу состязания. По залу прокатился шёпот — гости были в напряжении. Византиец Алексий с улыбкой подался вперёд, наблюдая за происходящим.
Когда князь дал знак, Стальгор схватил руку Добрыни — его пальцы оказались холодными, словно сталь на морозе. Сила Стальгора была почти неестественной — Добрыня ощутил, как железные пальцы давили, тяжесть пронзили его жилы. Это было не обычное «рукоборье» — это была схватка с самой машинной мощью, вызовом из другого мира.
Добрыня сосредоточился, стиснув зубы, и напряг все мышцы, его взгляд потемнел, но он не отступал. На мгновение у него мелькнуло сомнение — неужели железо возьмёт верх над живым духом? Но, собрав всю свою силу и волю, он начал медленно, но верно отвоёвывать пространство. Гул прошёлся по залу — все чувствовали напряжение, его мускулы напрягались так, что можно было видеть, как под кожей проступают жилы.
Жужжание Стальгора усилилось, словно он пытался увеличить давление. Взгляд Добрыни оставался твёрдым. Лицо его покрылось потом, но он продолжал надавливать, вызывая треск в механизме руки заморского витязя. Зал вокруг, казалось, замер, каждое движение было как гром, лязг металла — как бой духов и людей.
— Давай, богатырь! — раздалось позади.
Наконец, с одним мощным рывком Добрыня повалил руку Стальгора на стол. Раздался треск и звон — на секунду показалось, что железная рука витязя Стальгора треснула.
После окончания состязания тишина повисла над залом, словно после удара грома. Алексий присвистнул, хлопнув в ладони с притворным удивлением.
— Ну и силища, — сказал он, с едва заметной усмешкой. — Этого я не ожидал даже от доблестного богатыря Руси.
Добрыня только кивнул в ответ, отирая руку, покрасневшую от напряжения.
В этот момент механический витязь Стальгор поднялся, его движения были резкими и угловатыми. С лёгким металлическим скрежетом из-под его тёмного плаща вдруг вывалилась рука, как отработанная часть, рассыпавшись на шестерёнки и пружины. Но Стальгор и не подумал поднять её. Молча и не оглядываясь, он зашагал прочь из зала, тяжело ступая по каменным плитам, будто человек, отягощённый глухой обидой.
Алексий, провожая его взглядом, поднял чашу и с лёгкой насмешкой обернулся к князю Владимиру: — Видишь, княже, железо не всегда держится крепко. Кажется, нам всем есть чему учиться у вашего Добрыни. Но, — Алексий улыбнулся, — такова уж наша византийская страсть к искусству, испытаниям и мастерству.
Князь Владимир, хоть и сдержанный, не скрыл радости: — Наши богатыри силой своей землю русскую держат, и нет у них заморской хитрости. Но разве мне не радоваться, что выведена была правда на свет. Пей за доблесть, Алексий, и за правду, что раскрылась перед всеми!
— За правду? — переспросил Алексий, слегка прищурившись и рассматривая свою чашу, будто она хранила нечто большее, чем мёд. — И за правду, княже. Но помни, истина вещь двуликая, не всегда её видно сразу.
Алексий не сводил взгляда с Добрыни, который молчал, только задумчиво осматривал свою руку. Алексий выпил залпом свою чашу и снова поднял её, требуя добавки.
— Вот это схватка, доблестный Добрыня! И хоть один из нас может остаться без руки, — он усмехнулся, кивнув на распавшуюся конечность Стальгора, — а все же богатыри велики. Ты, видно, не знаешь усталости выпей со мной!
— Не в хитрости сила, — хмуро отозвался Добрыня, опуская руку. — Железу не сравниться с живым сердцем. Разве забыли об этом у вас в Византии?
— Ты не обижайся, богатырь, — Алексий небрежно помахал рукой, наклоняясь к нему чуть ближе. — Твои силы я видел, но ведь человек, как и железо, тоже поддаётся. Наша Византия знает немало историй о том, как ломалось самое могучее сердце, если долго его пытать.
— Гость ты наш, Алексий, но сломить русское сердце не выйдет, — вмешался князь Владимир, останавливая разговор. — Испытание твоё завершилось хватит речей колких, выпей, поешь, угощения славные.
— Ах, княже, ну конечно, — с улыбкой ответил Алексий, взяв ещё одну чашу. — Ночь на Руси ведь так длинна и загадочна, не грех выпить за силу и честь.
Добрыня, чувствуя недоброе от этого заморского лукавства, бросил холодный взгляд в ответ. Гости начали расходиться, но Алексий не переставал наливать себе ещё и ещё, пока его речь не стала заплетаться, а глаза блестеть всё сильнее.
В конце вечера он подошёл к князю и, слегка покачнувшись, протянул руку: — Благодарю за радушие и за вечер сей. Не каждый день вижу, чтобы железо было побеждено плотью. Спи спокойно, княже, а я, пожалуй, — он криво улыбнулся, — унесу домой свои пружины и шестерни.
Прощание неловко затянулось, но по итогу все разошлись по своим покоям.
****
Утро над княжеским двором встало тихим, ясным, но с первым солнцем пришли тревожные вести. Князь Владимир, едва успев проснуться, услышал, как за дверью замерли тяжелые шаги стражников.
— Государь, караван пропал! — сказал вестник, входя в комнату с тяжелым дыханием. — Византиец со своими воинами и слугами, ушел еще до рассвета, как тень ускользнули — ни следа, ни звука.
Добрыня, уже готовый к новому дню, вошёл к князю и склонился, ожидая приказа, но тут в двери постучала запыхавшаяся нянька.
— Княже… — задыхаясь, произнесла она. — Забава, … плохо ей стало с утра. Едва глаза открыла я, а она сидит молчит не говорит ни с кем уж какой час подярд.
— Болезнь? Отчего? — нахмурился князь. Он с тревогой посмотрел на Добрыню. — Добрыня, пошли за лекарем!
Но не успел Добрыня отдать распоряжение, как двери зала снова отворились. На пороге появился вестник с встревоженным лицом.
— Государь, весть привёз! Прибыл посол из Византии, с караваном богатств — с поклоном к князю.
Владимир замер, а затем бросил взгляд на Добрыню. Тот молча кивнул, словно подтверждая общую догадку.
— Как же так? — прошептал князь. — Посол… снова?
*****
Князь и Добрыня встретили нового посла — высокого, статного византийца со свитой и дарами. Посол низко поклонился и начал речь:
— О великий князь Владимир, я, Феодор из Константинополя, пришёл заключить союз.
Владимир сдержанно кивнул, изучая лицо византийца.
— Феодор, говоришь? — князь прищурился. — Но вчера ночью тут уже был от вас гость.
Посол явно растерялся, не понимая смысла слов. Он быстро посмотрел на Добрыню, словно пытаясь понять, шутка ли это.
— Вчера, князь? Нет, прибыл я только нынче утром, с рассветом. Мой караван ещё в пути держался ночью…
Добрыня и Владимир обменялись напряжёнными взглядами. Все побежали в покои Забавы. Добрыня, толкнув дверь, первым вошёл в темную комнату.
На кровати у окна сидела фигура в одежде Забавы. Приглядевшись, Добрыня понял — это механическая кукла, одетая в платье княжны, с застывшими изумрудными глазами. Он отпрянул и в ужасе мoлча указал князю на куклу.
— Забава… — прошептал князь, чувствуя, как внутри поднялся гнев и отчаяние.
Князь повернулся к стражникам.
— Найти! Обшарить окрестности, найти малейший след этого проклятого обманщика!
******
Поздним вечером стража привела связанного Алексия. Его нашли близь тракта, когда он один пробирался через лес.
Добрыня первым подошел к нему и с яростью спросил:
— Что ж ты за византиец такой, что своих людей и караван не дождался? Где наша Забава?
Алексий тихо ухмыльнулся, хотя в его глазах был страх.
— Какой я византиец, Добрынюшка? Так, актер я. Разве мне Византия знакома, кроме как на слух?
Князь Владимир шагнул ближе и сурово проговорил:
— Кто ты такой, и откуда такая подлость? Говори! Или показать как умеем пытать да выводить на чистую воду?
— Говорю… говорю! — заскулил Алексий, почувствовав холодный взгляд Добрыни. — Платили мне, княже, за роль сию — и только. Не византийский я посол, а актер. И только раз был я в тех землях, да и то на чужой подмоге.
— Кто платил? — не отступал Добрыня, наклонившись к нему. — Кто придумал куклы эти, механических чудовищ и обман столь хитрый?
— Горыныч… — прошептал Алексий, как будто это имя одно лишало его сил. — Горыныч прислал меня. Под видом заморского каравана мы Забаву похитили. А хозяин его… — Алексий замолчал, но в глазах его отразился ужас. — У Горыныча хозяин есть, княже, и тот сам пожелал заполучить вашу княжну.
Добрыня сжал кулак, едва сдерживая себя.
— И ради кого ж ты хотел угнал Забаву? Говори, мерзавец!
— Не знаю его имени… — взмолился Алексий, дрожа. — Лишь сказали мне, что за Русью он наблюдает давно. Могущественный он… власть его так велика, что ему подвластны и змеи огненные, и сталь живая…и к мертвым он хаживает в мир как к себе домой.