— Я всегда был как бельмо на глазу, с самого начала. Ещё когда нас с матерью отчим к себе забрал. Квартирка у него была на верхотуре, на девятом этаже. Весь посёлок с этой верхотуры виден, другие-то дома самое большее в пять этажей... Как войдёшь — узкая прихожая кишкой, а потом две комнатки: одна — маленькая, и вторая — вообще не повернуться. Вот туда меня и поселили. Отчим шведскую стенку там поставил — мол, лазай, Жеконя, набирайся сил — и по плечу меня похлопал своей мужицкой пятернёй с грязными ногтями. А я в первый же день забрался, сиганул сверху на тахту, да и проломил её к едрене фене. Отчим c тех пор на меня заартачился, как будто к нему в квартиру подселили какое-то отродье. Тахта, оказывается, была чешская или какая там — венгерская…
Потом, мальчишкой, — мне, значит, лет семь-восемь, — собрались гости, набились, как семечки в огурце, в наш теснющий “зал” — там жили мать с отчимом. Сидят, салаты уплетают, вилками стучат, а потом, когда до чая дошло, я потянулся к коробке с конфетами, да и схватил сразу три штуки. Отчим взял меня за эту самую руку, которой я конфеты брал, отнял конфеты и выставил из-за стола. И все кругом перешёптываются — мол, фу как неприлично…
В посёлке надо мной постоянно глумились — не все, конечно, но многие. Чуть завидят издали — орут: “Крот, крот!” У меня один зуб криво рос, вот я и был похож на крота. А сдачи не давал почти никогда — и сил не было, и стеснялся. Но больше всего боялся ответного удара, что вот я его щас двину, а он потом мне бошку проломит.
Правда, однажды в школе я всё-таки подрался с какими-то малолетками, которые в меня плевались бумажками через ручку. Двинул одного об стену — а тут завуч идёт, и меня сразу на ковёр. А потом классная руководительница ещё так перед всем классом: “Женя, ты дрался?” — хмыкнула и улыбнулась, тварь.
Потом, когда отчим нашёл у меня в кармане сигареты, перестал денег давать. И мать на его стороне была. Так я и ходил целыми днями без копейки в кармане, это я в путяге уже учился. Ну и стырил как-то кошелёк из сумки — он как раз лежал на виду — бери — не хочу. Но меня быстро изловили, а я уже все деньги потратил — на жрачку и на сигареты. И, как щас помню: осенью это было, в октябре, приводят меня в ментуру, а там — линолеум с мокрыми следами, на окнах подоконники потрескавшиеся, и эта баба, у которой я кошелёк спёр, смотрит на меня презрительно, как на раздавленного крота. В общем, отмазали меня как-то родители — отчим там заплатил этой бабе сколько-то, но после этого сказал, что я ему больше не сын. А я тебе и не был сын, говорю. Мать разняла нас, но всё равно была на отчимовой стороне. А однажды подходит ко мне, глаза пучит и говорит таким вкрадчивым шепотком: ищи работу и съезжай, тебе уже восемнадцать. Ну, съехал я…
Работал то там, то сям. На квартире жил, потом в общаге-бараке. Баба у меня была, Тоня. Хриплая такая. «Кривозубенький!» — говорила мне. Пила она много. Но ничего, добрая была. Говорит мне как-то: тебя трудно воспринимать всерьёз. К другому ушла. У него зубы ровные….
Ещё одна баба была. Галя. Толстозадая, неповоротливая, зато я у ней всегда сытый был. Только она сама меня выставила. Ты, говорит, у меня, как бельмо на глазу. Денег заработать не умеешь. Приносишь копейки — всё самой приходится, самой. Только на шее сидишь.
Один стал жить. Мыкался-мыкался...
Устроился в администрацию плотником: то стул им починить, то дверь, то окно. А в приёмной секретарша сидит. Бюст Ленина у неё на столе бронзовый. Это, говорит, наш глава вождя любит. И как-то лыбится себе под нос.
И я однажды нечаянно подслушал, как она по телефону с кем-то треплется и говорит: «Ты же нормальный мужик! Ты чего дебилом прикидываешься, как Жеконя наш?»
А потом она ещё как-то с одной мымрой шушукается и про хахаля своего чего-то там говорит. И та ей про своего. А потом они увидели меня и давай хихикать. Ну, думаю, ладно, хер с вами, кто вы мне? — никто.
Думаю: неужели ни одной доброй нормальной бабы на свете нет?
И вот мне надо было починить шкаф в приёмной — полки там перекосились. А там мымра эта сидит. И больше никого — обеденный перерыв был как раз. Я встал на колени и кручу болты. А она встаёт из-за стола на свои длинные ноги, ну, я как бы нечаянно так задел её за бедро и провёл по нему рукой... Она как-то дёрнулась. «Ты обалдел?» — говорит. «А ты че, обиделась?» — говорю. А она так, через плечо: «Хм, было бы на кого…» И тут у меня в ногах как будто пружины раскрылись. Вскочил с колен, схватил её за плечо и круто развернул к себе. Странное такое чувство — я так никого ещё не разворачивал. Она руки вскинула — вроде как волосы поправить хочет, а я её припёр к стенке и схватил за шею. У неё ещё вена вздулась, как труба, а в башке у меня будто кто-то крикнул: “Кроооот!” — и понеслась: шведская стенка, прикрученная к потолку, завуч с пучком на башке, вонь от краски в школьном коридоре, мозолистая рука отчима с желтыми ногтями (он их йодом мазал), смятая пачка сигарет, мамины выпученные глаза…
Так я и сжимал ей эту вену, пока сама она оседать не начала. Отпустил — а она ещё хрипит, тварь. Села на карачки и глотает воздух — ыы — ыы. Ну, я тут хватанул стоящего на столе Ленина да и саданул им ей по башке со всего размаху — и раз, и два, и три! У Ленина после этого вся рожа была в крови. И тихо так, только половица скрипит. И почему-то в этот момент вспомнился — вид с девятого этажа: посёлок серый, мокрый — песок и трава — и внизу целым рядом — пятиэтажки, пятиэтажки, — и там, вдалеке, тучи, тучи. И так сразу свежо, хорошо!..
Да и теперь хорошо.
2014
Об авторе
Мариничев Родион Сергеевич родился в 1984 году в Саранске. Детство и юность провёл в Петербурге, окончил факультет журналистики СПбГУ. С 2005 года живёт в Москве. Пишет стихи и прозу. Произведения публиковались в журналах “Знамя”, “Октябрь”, “Нева”, “Урал”, “Волга”, “Сибирские огни” и др. Участник нескольких Форумов молодых писателей и Совещаний молодых писателей при СП Москвы. Финалист премий “Лицей” (2019), “Большая книга” (2023). Входил в шорт-лист “Волошинского конкурса (2013, проза), (2021, поэзия), лонг-лист “Волошинского конкурса” (2018), лонг-лист премии “Дебют” (2014, малая проза), лонг-лист Чемпионата Балтии по русской поэзии (2014). Член Союза Писателей Москвы.