Я редко переслушивал его песни вне компании (они запоминаются с одного раза), но часто и с интересом наблюдал, как их комментируют и дешифруют другие. А занимались этим многие и разные люди. Особенно в период между Андроповым и ранним Горби, когда внутренняя атмосфера изменилась до неузнаваемости, а внешний вид обывателей не успевая мимикрировать, оставался прежним. Или вот так - когда внутренний мир обывателя не поспевал мимикрировать сообразно окружающей его обстановке.
За фото поющего с кассет фанатичные провинциалы сулили "любые бабки", понимай, от трешки до червонца. Мне показалось, что ему должен быть знаком Ариф Мардин - великий продюсер джаза и соула на лейбле Atlantic. Берет (точнее, беретовидная кепка) дружинника-добровольца из нью-йоркской подземки - таким же одно время щеголял Лу Рид.
У нас по головным уборам данного типа якобы можно было вычислить еврея-отказника. По резистору в петлице - симпатизанта польской "Солидарности", а по бритым височкам (блажен, кто верует) панка-неонациста.
Проникнув в СССР одновременно с кассетами и дисками Токарева, "Эдичка", разумеется, не распространился так же широко. Имея возможность изучить и сопоставить обе новинки на фоне происходящего в отечественной и зарубежной поп-культуре, я решил, что (при всей шаблонности тематики) феноменальны оба. Вилли - наш Нино Феррер с приличным джазовым багажом. Стэди Эдди - вполне сносный "серж гензбур" (так же успевший пофлиртовать и с голубизной, и с "гитлеризмом"), только, к сожалению, без голоса и музыкального слуха. Чем не обидела природа обоих эмигрантов-патриотов, так это интонацией.
Нью Йорк Лимонова, Спрингстина, Токарева и Лу Рида имеет право на сосуществование с Нью Йорком Валентина Зорина, Леннона, Довлатова и, почему бы нет, позднего Гайдая.
Местами токсичная лирика Лу проступает сквозь брайтонскую ноту Вилли как лицо утопленника в наполненной ванне.
"Большое яблоко" на змеином языке Элис Купера (c цитатой из Гершвина) и одесский сарказм Бориса Сичкина: город грязный - это, конечно, недостаток...
Всё перечисленное выше нелинейно расфасовано в брайтонских хрониках Токарева Вилли.
Косвенно затрагивает скандальную лимоновскую тему "негра двухметрового" (правда, глазами "натурала") гипнотическая и азартная "Песня тракториста", удерживающая слушателя в трансе с первых секунд до кульминации.
Любителям авантюрной "американы" в рок-музыке она может напомнить такой же интенсивно-монотонный Cadillac Walk Муна Мартина, который Вилли мог слышать по радио в период таксования.
Качество домашних аранжировок говорило о серьезном знакомстве музыкальной "американой" послевоенных десятилетий. Чувствовался творческий подход профессионала, а не дилетанта-потребителя.
Отметил упоминание Перри Комо и фразу про Гринвич-Виллидж, заимствованную у Вознесенского, к которому мы еще вернемся.
Собственно, куплеты "Над Гудзоном", не что иное, как понятная народу альтернатива Walk on The Wild Side.
Обожаю Гринвич Виллидж в саркастических значках...
Для одних это был период между Депешем и Куртом, для других между кем-то и чем-то еще, у каждого поколения свои "депеши" и "курты".
Токарев в равной степени околдовал и "русскую партию" и "сборную духа".
Цапнув в привокзальном киоске свежий "Огонек" пассажир мог сходу прочитать вот такое:
"Мне в пиджак кассету сунул и пиджак мой заиграл!"
Вознесенский живописует личную встречу на Брайтоне, где "синагоги, крестный ход", с сонграйтером, чьи ранние, эстрадные композиции, великолепно спетые Королевым и Пьехой, не уступали по качеству лучшим вещам Станислава Пожлакова, Леонида Лучкина, Игоря Якушенко...
Ну а если бы, вместо прогрессивного "Огонька", выбор пассажира пал на консервативный "Наш современник", он бы вычитал, как последовательный почвенник Виктор Чалмаев без комплексов цитирует токаревские "Небоскребы, небоскребы".
Любопытная метаморфоза, если вспомнить "Неизбежность" (1968), блистательный консервативный манифест того же Чалмаева, где были такие, горькие, но справедливые слова: современная "туристская" песенка с двумя-тремя аккордами вместо мелодии, "говорением" - вместо пения, циническим "пряным" текстом активно прилипает к малограмотной музыкально молодежи".
Примерно в ту же пору, на страницах "Молодой гвардии" (там же, где и "Неизбежность") стараниями Сергея Жарикова появляется фото Вилли Токарева в обществе великого тайновидца и профессора высшей психологии Григория Климова. Причем не за пустым столом.
Выступая перед соотечественниками, Борис Рубашкин ввернул таки (1 ч. 06 мин. 15 сек.) в каноническую версию фрагмент модернизированного Токаревым "Чубчика", героически соединив "два провода голых" эмигрантской песни, рискующей полностью утратить свой запретный шарм в плавильном котле гласности.
Чтоб ты был здоров, Михал Сергеич Горбачев...
А потом были ламбада, Нирвана и табачный кризис...
HBD in Heaven
Трущобы в полном смысле этого слова находятся в Вест-Сайде, где город разложился настолько, что последние тринадцать кварталов пришлось снести, пока крысы не утащили всех младенцев. Ах, Нью-Йорк, Нью-Йорк! Это удивительный город! Западная сторона острова пестрит фасадами зданий, в которых могли бы жить принцессы-феи, страдающие сифилисом. Западную Парковую улицу, выходящую на знаменитый парк, компрометируют лишь стайки щебечущих, торгующих своим телом «голубых» и чрезмерное количество учреждений, похожих на временные санатории, в которых обитают странные, явно эмоционально неустойчивые люди...
Ричард Кондон "Маньчжурский кандидат"