36
ДАР ДРУЖБЫ
Though nothing can bring back the hour
of splendour in the grass, of glory in the
flower…
William Wordsworth, Ode, Intimations of
Immortality
Ничто не в силах нам вернуть, однако,
Ни пышность трав , ни великолепие
цветов…
Уильям Вордсворт, Ода «Намёки
Бессмертия»
Хотя спасение от страданий человек может обрести только в одиночестве, мои друзья делали всё возможное, чтобы я постоянно ощущала теплоту и утешение их поддержки и любви. Они помогали мне в моём постепенном возвращении к жизни и делили со мной моё горе. Крепкие связи стали ещё глубже. Здесь, где можно выстроить свою жизнь в соответствии с естественными ритмами природы, дружба и солидарность подпитываются узами нашего общего выбора жизни в Африке.
Одним из таких друзей был, конечно, Карлетто. Когда умер Эмануэль, он был в Европе, но однажды в полдень из буша показался его запылённый «лэндровер», и появился Карлетто. Он направился ко мне, и на его круглом лице, напоминающем моржа, вместо обычной жизнерадостной улыбки было выражение скорби. Его рот под пышными усами не улыбался, а его добрые глаза за толстыми очками имели необычный влажный блеск. Он, молча, раскрыл мне свои широкие объятия, и я нашла в них утешение.
Нам не было нужды вспоминать прошлое, все общие несчастья, сделавшие нашу дружбу таким прочным и необычайным союзом. Ушли навсегда Марианджела, Паоло. Чара, а теперь и Эмануэль. Мы были вместе, когда много лет назад в Италии летней ночью разразилась первая драма. Мы уже жили в Африке, когда произошла последняя трагедия, и то, что мы оба выжили и оказались соседями здесь, как были соседями на другом континенте, было настолько необычно, что нам оставалось только принять это, как мы принимаем солнце и дождь.
Он навещал меня часто, как делал это и в прошлом, однако, теперь, возможно, даже чаще, поскольку у нас осталось так мало близких людей. Он всегда приносил в подарок что-нибудь съестное – ветчину или редкое вино, спаржу из своего сада или бутылку моей любимой греческой узо.[1] И ещё он всегда привозил удочку, ловил чёрных окуней на плотине и забивал мой холодильник рыбой. Как и в Италии, я подобрала для него и поставила на веранде более крепкий стул. Поскольку хрупкий плетёный стул он с его весом раздавил бы, как слон корзину. Несмотря на свои размеры Карлетто обладал внутренним чувством такта и меры истинного джентльмена. Я любила его и в его медвежьих объятиях, в которых иногда трескались висевшие у меня на груди очки, в его таком весомом присутствии и в его преданности находила утешение и покой. Моё общество в какой-то мере облегчало также и его одиночество.
Дуглас-Гамильтоны, Кэрол Бёрн и Сэм неожиданно пришли ко мне в мой день рождения – первого июня. Я о нём совершенно забыла, да и вообще я никогда не придавала своим дням рождения особого значения. Обычно Эмануэль уезжал ранним утром этого дня на лошади или на мотоцикле и приносил в мою комнату охапку дикорастущих пламенных лилий. Колин и Роки приехали из своего Центра вместе с гостившими у них друзьями. Вечером, когда я, сидя у камина, потягивала свою цитронеллу[2], звук генератора вдруг ослаб, и комната постепенно погрузилась в темноту. Её немного нарушал лишь огонь в камине и несколько горевших свечей. Оторвав взгляд от огня камина, заглядевшись на который я погрузилась на какое-то время в свои думы, я поняла, что все вышли из комнаты, и я осталась одна. В этот момент дверь отворилась, и показалась процессия людей со свечами в руках. Крича хором: «С днём рождения»! - они внесли в общем счёте сорок свечей.
Неужели мне уже сорок?!
Сороковая годовщина всегда считалась ключевой в жизни женщины. Но я совсем не чувствовала себя старой. Напротив, я ощущала прилив энергии и желание действовать, каких у меня не было в более молодые годы. Мои длительные прогулки оздоровили меня, я стала крепче, чем прежде. Я ощущала себя здоровой и духом, и телом, я примирилась со своей судьбой и приняла новые жизненные вызовы. Вместе с гостями пели в колеблющемся свете свечей мой повар Саймон, Ванджиру, Кипиго, Рэйчел и садовники. В руках у Саймона был пирог в форме сердца, на котором лежали цветы гибискуса. Любимая музыка Эмануэля уносилась под потолок, и мне казалось, что я вижу, как он танцует на кедровых балках, где сейчас стояла одна Саба и смотрела на меня сверху с печальной улыбкой. Длинные светлые волосы, большие продолговатые живые карие глаза необычайной глубины и красоты. Я заметила, что она выглядела сейчас гораздо старше своих двенадцати лет. Я знала, что её детство закончилось, когда она смотрела на мёртвое тело обожаемого ею юноши. Я вспомнила своё первое столкновение в подростковом возрасте со смертью в Италии. Оно очень глубоко подействовало на меня и заставило меня повзрослеть.
На следующее утро я довезла их после завтрака до старой взлётной полосы и сфотографировала, как они и Саба – Дуду была в Англии – грузили свой багаж -овцу, которую я им дала, и ящик авокадо. Маленький самолёт Йэна взлетел, как обычно прожужжал надо мной и покачал на прощанье крыльями. Я стояла со Свевой и провожала взглядом эту хрупкую птицу, уносящую моих друзей над тёмными ущельями. Самолёт становился всё меньше и меньше, затем исчез в облаках за большим разломом.
Мне нужно было поехать в Найроби и побывать в своём доме в Джиджири, где я не была после смерти Эмы.
Подъездная аллея дома выглядела пустой, и собаки, Дада и Дункан, переполненные радостным волнением, сопровождали мою машину, выражая звонким лаем, как они счастливы видеть меня после столь долгого отсутствия. Биту, мой старый слуга из племени кикуйю, с которым я ещё не встречалась после трагедии, подошёл пожать мне руку, бормоча “Pole” (Мне жаль) и глядя на меня умными непроницаемыми глазами. Многие из его детей умерли, но многие были живы. У меня был единственный сын. В Африке смерть единственного сына считается самой большой трагедией.
Дом, словно церковь, приветствовал меня молчаливым ожиданием. Свежие цветы в вазах, запах скипидара и воска. Кипа старых газет. Много писем, доставленных посыльными, которые я не стала открывать. Я прошла прямиком в комнату Эмануэля и закрыла за собой дверь.
Я стояла спиной к двери и смотрела по сторонам. Комната молодого человека. В ней ничего не изменилось. На полках аккуратные ряды книг, письменный стол с бумагами и ручками. Небольшая фотография смеющейся девушки – Ферина? – пишущая машинка, стерео. Коллекция минералов. Застеклённые шкафчики с его раковинами. Змеиные кожи.
Я открыла платяной шкаф: бесполезный ряд новых костюмов, которые мы с ним с удовольствием покупали, когда были вместе в Италии во время последних каникул. Я прикоснулась к блейзеру, стараясь вспомнить, когда он его надевал в последний раз. Один за другим открыла все ящики. Его носки, его рубашки, его ботинки. На прикроватном столике отобранные им любимые фотографии. Паоло с огромным чёрным марлином; Паоло и шестижаберная акула, от нападения которой недалеко от Вума ему удалось спастись. Свева с плюшевым медведем вдвое больше неё. Группа школьных друзей. Яхта на Каррибах и хорошая фотография Марио. Я, совсем ещё молодая в белом кафтане, обнимающая маленького мальчика, каким он в то время был; он в шортах цвета хаки, окружённый людьми из нашей службы охраны на водопадах Маджи я Ньока. Атакующий огромный питон с ещё не переваренным им дикобразом в раздутом животе…
Я села на кровать. Постельное бельё не было сменено. Мне показалось, что я вижу на подушке след от его головы, ощущаю запах его средства после бритья. Я зарылась головой в подушку.
За закрытыми дверями раздался слабый звук мотора остановившегося в подъездной аллее автомобиля. Приглушенные голоса на первом этаже. Шаги человека поднимающегося по лестнице, перешагивая через две ступеньки, как это делал Эма. Кто-то остановился у двери. Стук в дверь. У меня замерло сердце. Ручка повернулась, и дверь открылась. Я закрыла глаза. Весь дверной проём заполнил высокий человек.
Это был Эйден. Я взглянула на него через бездну моего горя. На нём были длинные брюки и твидовый пиджак. Бледность изменила его загорелое лицо. Его измученные глаза впились в мои.
- Куки, – хрипло прошептал он.
Я неуверенно поднялась. Всё ещё прижимая к себе подушку, словно щит. Он взял мои руки в свои большие и жёсткие и поцеловал их. Он слегка притянул меня к себе, и грубая шесть лацкана его пиджака коснулась моей залитой слезами щеки.
Я ничего не сказала. Да и что я могла сказать.
Смятение эмоций и противоречивых чувств. Боль возвращения в свой дом. Присутствие Эмануэля, ласковое, сильное и исчезающее. И затем, неожиданно - Эйден. Я была в смятении. У меня кружилась голова. Радость видеть его, сознание того, что он не был безразличен. Всё это застало меня врасплох. У меня не было ни времени, ни мужества осознать, насколько в действительности я была одинока.. Непреодолимый соблазн. Снова иметь рядом мужчину. Снова почувствовать себя любимой, защищённой, окружённой заботой. Делить с кем-то заботы и проблемы… но не за счёт чьего-то страдания, не за счёт мук его совести…это слишком много, слишком трудно и уже не для меня. Исчезновение Эмануэля было моментом истины.
Играть в игры было уже невозможно. Я была свободна, и я была одна, а у него не было ни того, ни другого. Выбор был не за мной. Я не переставала думать об Эйдене. Наши отношения были прежде всего встречей близких душ без каких-либо дальнейших целей. В этой чистоте была их сила. Не существовало ни необходимости, ни намерения изменить это равновесие. Сейчас было невозможно предпринимать какие-либо действия. Только время могло всё решить.
Эйден ушел, и из окна комнаты Эмануэля я наблюдала за тем, как его машина проехала по моей подъездной аллее, выехала из ворот и поехала по дороге. С начала наших отношений это впервые происходило днём.
Всю ночь я оставалась в комнате Эмануэля. Я спала на его кровати в окружении воспоминаний о его детстве, о его прерванной юности, о самой сущности его любящей души. Я спала на его подушке, залитой моими слезами, освежившими запах его средства после бритья. И мне снова приснился сон, мучивший меня уже несколько месяцев.
Лодка плывёт по кристально-чистой воде, такой прозрачной, что я могу разглядеть каждый камешек, каждую ракушку на дне этой светло-бирюзовой прозрачности. Каждая деталь этой картины существует как бы сама по себе, словно на наивном детском рисунке. На борту этого маленького старого деревянного судна, отполированного многолетним пребыванием на море и на солнце, находимся только мы с Эмануэлем.
Он укушен той самой гадюкой, и он умирает. На нём шорты цвета хаки, как в то его последнее утро, с пояса свисают щипцы для ловли змей. Он распростёрт вверх лицом на деревянном настиле, его глаза наполовину прикрыты, но он ими видит. Из пустоты раздаётся чей-то голос, – голос Колина? – усиленный переливами солнечного света на морской ряби, он произносит без каких-либо эмоций: «Единственное средство от змеиных укусов – это вода. Ты должна опустить его в воду». Тело Эмы тяжелое, словно камень, но от отчаяния у меня появляются силы, и мне с трудом удаётся поднять его и дюйм за дюймом подтаскивать кверху. Оно какое-то время балансирует на борту маленькой лодки. Затем, как в кадре фильма с замедленной съёмкой, оно перекатывается за борт, касается воды и погружается в глубину. Я слежу за тем, как оно тонет, я уже не могу дотянуться до него, не могу втянуть его назад. Его ноги и руки раскинуты в стороны, и рябь на поверхности воды отбрасывает золотистые блики на его спящее лицо. Он погружается всё глубже и глубже, становится всё меньше и меньше, пока не теряется среди лежащих на дне камешков и прозрачных ракушек и не исчезает. Я не могу произнести ни одного звука. Бессильная, отчаявшаяся, с тяжёлым сознанием собственной беспомощности, я слежу за его безвозвратным исчезновением
-Он утонет. Я не могу вытащить его. Он слишком тяжелый. Он слишком далеко, - сквозь прерывистые рыдания произношу я.
- Он мёртв, - раздаётся голос из фильма. – Он мёртв, ты ничего не можешь сделать.
В этот момент я, как всегда, просыпаюсь. Звонит телефон.
Это был Йэн. Его голос звучал как-то странно, неуверенно.
- С тобой всё в порядке? – спросила я его, сразу окончательно проснувшись.
- Да. С Орией и с Сабой тоже всё в порядке. Это самолёт. Боюсь, что я его разбил.
Над самой высокой точкой холмов Кутуа у самолёта отказал мотор. Началось, как потом это описывала Ориа, «беззвучное падение». Только исключительное хладнокровие Йэна и его мастерство пилотирования спасли им жизнь. Он сумел разглядеть среди густого кустарника чью-то заброшенную «бому» (Огороженное пространство для жилища и скота) и совершил жёсткую посадку на этом расчищенном месте. У самолёта оторвались оба крыла. На Сабу вылилось топливо. Йэну удалось подать сигнал бедствия, который был принят станцией, входящей в Систему безопасности Лайкипии. Затем у него села батарея. Они видели в небе самолёт Джонатана Лики, получившего радио-сигнал о потерпевших бедствие. Лики немедленно поднялся в воздух и кружил над ними в поисках обломков самолёта, но они были скрыты густой растительностью и невидимы с воздуха. Только к вечеру их обнаружил воин масайского племени и побежал в деревню, чтобы сообщить об аварии её жителям и полиции. В типичном для Рокко и Дуглас-Гамильтонов стиле они отпраздновали этой ночью в компании молодых масайских воинов своё спасение, поджарив на костре подаренного им мною к счастью барана и заедая его плодами авокадо. На следующий день их обнаружил и доставил в Найроби полицейский «лэндровер».
Я немедленно связалась по-радио с Колином и попросила его послать наш грузовик к месту аварии, чтобы привезти то, что осталось от их самолёта, на их ферму в Найваша. Этот геройский маленький самолёт, похожий на покалеченную стрекозу, с тех пор покоится под брезентовым навесом на их лужайке, как напоминание о былых мечтах и несбывшихся приключениях.
[1] Греческая анисовая водка. По легенде её пили боги. Чтобы обрести бессмертие.
[2] Травяной чай из лимонника.