История давно уже не только хроники, летописи и договоры. Хлеб истории — археология, выкапывающая зримые следы прошлого из-под земли; этнология и социальная/культурная антропология воссоздают прошлое человечества по характерным чертам разных культур; историку не обойтись без множества вспомогательных дисциплин — палеографии, сфрагистики, нумизматики, кодикологии, ономастики… На наших глазах набирают популярность методы генетики. И не последнее место в этом ряду занимает сравнительное языкознание. По ядовитому определению известного журналиста и востоковеда Осипа Ивановича Сенковского (псевдоним Барон Брамбеус; 1800—1858), это «наука, состоящая в уменье и искусстве рассуждать наукообразно о языках, которые никто не знает, начиная с рассуждающего».
Смешно, но верно лишь отчасти. Сопоставляя слова родственных языков, сравнительное языкознание воссоздает словарь их общего языка-предка, или праязыка, который много сотен, а чаще тысяч лет назад распался на разные диалекты и был забыт. Реконструкция эта опирается на твердо установленные соответствия каждого звука или сочетания звуков в одном языке определенным звукам или их сочетаниям в другим языках. Так что достоверность реконструкции очень велика.
Представители смежных специальностей иногда недооценивают строгость звуковых соответствий. Бывают забавные случаи. Однажды на крупной историко-лингвистической конференции известный историк, пытаясь оспорить точность этого метода, привел «неотразимый» довод. Во всех романских (то есть происходящих от латыни) языках есть схожие слова со значением «кофе». Если бы мы руководствовались чисто языковыми данными, то должны были бы восстановить соответствующее слово и для праязыка, латыни. Но мы точно знаем, что легионеры Цезаря кофе не пили! Говорил ученый ярко, убедительно и, наверное, произвел на коллег впечатление. Лингвисты же, то ли из вежливости, то ли не желая говорить очевидные для них вещи, не возражали, хотя могли бы.
Ведь даже если бы до нас не дошли десятки тысяч латинских текстов на мраморе, железе, глине и папирусе и не было бы культурной преемственности, продлившей бытование языка на тысячу с лишним лет после исчезновения Древнего Рима, если бы пришлось реконструировать язык Цицерона только на основании слов из языков-потомков, то и тогда лингвисту не пришло бы в голову возводить слово «кофе» к латыни.
Соответствующие слова в разных языках чересчур похожи, а это верный признак заимствования. Дальше, во французском café ударение падает на последний слог, что естественно — по законам французского языка оно только там и может быть. Но так получилось потому, что на территории, где он формировался (римляне называли ее Трансальпийской Галлией), все латинские гласные в послеударных слогах произносились неотчетливо и постепенно отпали. Скажем, латинское слово filius (сын) с ударением на первом слоге превратилось во французское fils (читается фис). В латыни же в многосложных словах ударный слог никогда не был последним. Значит, будь французское существительное café унаследовано из латыни, в слове-предшественнике должен был присутствовать еще как минимум один слог. Но тогда этот слог сохранился бы в испанском, итальянском и других романских языках, где послеударные гласные не отпадали. Но в испанском café, итальянском caffè, португальском café, каталанском cafè мы его не видим, и ударение тоже падает на последний слог. Стало быть, исконными они могли бы быть только если бы и в предполагаемом слове-предке ударение было на последнем слоге — а это вещь невозможная (латынь в реальности нам известна, но это устанавливается и при сравнительном анализе языков-потомков).
Итак, перед нами заимствования. А если разбираться дальше, то обнаружатся и другие, не менее явные его признаки. Короче говоря, даже если бы мы ничего не знали об античной и средневековой истории, лингвистический анализ неминуемо привел бы нас к выводу, что слово «кофе» и обозначаемый им продукт Европа узнала достаточно поздно. Так что лингвистика позволяет много узнать и про историю.
Беда в том, что некоторые языковеды, справедливо обиженные необоснованными нападками на свои методы (вроде только что описанного), стали утверждать: реконструкция праязыковых слов и скрывающихся за ними понятий — чисто лингвистическая задача. Представители же смежных специальностей могут использовать историко-лингвистические данные, получая их в готовом виде из рук лингвистов.
Многие историки, археологи, этнологи с этим охотно согласились. Мало того, что они не пытаются осмыслить (и перепроверить) лингвистические выводы, но даже и конечные результаты языковой реконструкции используют далеко не полностью. Иногда даже не приводят реконструированные древние слова, ограничиваясь лишь их предполагаемым значением (например, в таком-то праязыке существовали слова «лодка», «парус» и т.д.), словом, всячески демонстрируют, что разбираться в этих лингвистических штучках им недосуг, да и неохота.
Может, ничего плохого в этом нет? Каждый занимается своим делом — лингвист реконструирует примерные значения древних слов, историк (в широком смысле, включая археолога, этнолога, антрополога и т.д.) делает с помощью этого исторические выводы. Но вот вопрос: любой ли языковой реконструкции можно безоговорочно верить? Если реконструкция самого слова опирается на тщательно отработанные и тысячи раз проверенные правила, то его значение восстанавливается на глазок, по наитию. Раз так, возможны ошибки, а значит и исторические выводы могут оказаться построенными на песке.
Лингвисты это осознают. Они постоянно пытаются разработать для реконструкции смысла такую же строгую процедуру, как для реконструкции формы. Пока не очень успешно. Вот, например, американец Роберт Бласт, признанный авторитет в области истории австронезийских языков (на них говорит население Индонезии, Филиппин, Океании, Мадагаскара и некоторых других районов), умерший в 2022 году, написал: «Там, где родственные слова демонстрируют полное или почти полное единство значений, вывод о праязыковом значении их этимона (слова, от которого они все произошли; греч. ἔτυμον — корень, дом, истина. — В.Л.) самоочевиден; так, например, обстоит дело с праиндоевропейским *patér «отец».
Написал и попал впросак. Впрочем, давайте сначала проверим, насколько «самоочевидно» значение этого праиндоевропейского слова, если посмотреть на него не только с лингвистической колокольни.
Действительно, все без исключения слова-потомки этого индоевропейского термина, древнеписьменные и современные — латинское pater, древнегреческое πατήρ, древнеиндийское pitar, армянское hayr, немецкое Vater, английское father, испанское padre, французское père и прочие означают «отец». Но восстановить то же значение для индоевропейского праязыка не позволяет полисемичность латинского слова, которое, без всяких дополнительных уточнений, значило еще и «сенатор» — член совета старейшин, высшего законодательного органа Древнего Рима.
Конечно, можно списать это на случайность, метафорический перенос значения в духе «Отец Отечества». Но, во-первых, сама возможность такого расширения должна быть заложена в семантическом поле, что уже осложняет картину. А во-вторых, полное соответствие (не по форме, конечно, а по содержанию) обнаружилось на другом конце земли в надписях индонезийского острова Явы, выполненных на древнеяванском языке (он относится к австронезийским языкам и не имеет ничего общего с латынью). Яванское слово rama, как и латинское pater, означало и «отец, и «старейшина». О заимствовании или влиянии речи и быть не может, значит, мы явно имеем дело с определенной языковой и исторической закономерностью. Попробуем понять, как она возникла.
Термин родства — и принадлежность к неродственной группе, имеющей власть. Почему же и у римлян, и у яванцев такие несхожие с нашей точки зрения понятия выражались одним и тем же словом? Скорее всего, в праязыковых обществах, индоевропейском и австронезийском, одно понятие заключало в себе зачатки двух позднейших значений. Из этнологии мы знаем, что у самых разных народов вместо привычных нам систем кровного родства (или одновременно с ними) существовало деление на возрастные группы, каждая из которых занималась определенным видом деятельности и имела определенное, в том числе, семейное положение. Эта система, основанная на естественном разделении труда по полу и возрасту, исторически явно предшествовала и знакомым нам системам родства, и организации власти и управления. Так, может, и индоевропейское, и австронезийское праязыковые слова сначала были названиями для членов возрастной группы взрослых мужчин, получивших право и обязанность иметь потомство (и отсюда более позднее значение «отец»)? С другой стороны, члены этой группы уже в силу возраста становились членами совета старейшин и регулировали всю жизнь первобытного общества (отсюда значение «старейшина», «сенатор» — кстати, латинское senatus «сенат» и означает «совет старейшин», от senex «старик», «старец», которое восходит к праиндоевропейскому *sen- «прошлогодний», «старый»).
Американский ученый и политический деятель XVIII века Бенджамин Франклин писал о подобных обществах Северной Америки: «Индеец в молодые годы — охотник и воин. В зрелые годы он — муж совета». Надо сказать, что старейшинами, вопреки буквальному значению слова, становились люди именно зрелые, но отнюдь не старые. Например, в индейском племени дакота старейшинами становились в 40 лет.
Значения «отец» и «сенатор», «старейшина» обособились после установления системы кровного родства. С этого времени сохранение омонимии — одинаковой формы при далеко разошедшихся значениях становится помехой, и ее стараются избежать. На Яве стали писать слово rama в значении «отец» с кратким гласным в первом слоге, а в значении «старейшина» — с долгим. Похожая история когда-то произошла с русским словом миръ в дореволюционной орфографии: древний омоним искусственно разделили на два слова: миръ (отсутствие войны) и мiръ (земля, вселенная, община). При этом пошли на нарушение правил орфографии — ведь буква i писалась только перед гласными или й. Точно так же постарались изменить и название римских сенаторов. По словам отца истории Плутарха, «сперва их называли просто «отцами», но позже… стали называть «отцами, внесенными в списки»» (лат. patres conscripti. — В.Л).
Но, если это предположение верно, в индоевропейском и австронезийском обществах должны были существовать и другие половозрастные группы. И следы их действительно есть в языке. В латинском — слово frater «брат», а в древнеяванском — raka «старший брат». Оба слова явно относятся к тому же классу, что pater и rama. Они в каждом случае одинаково образованы: при помощи суффикса -ter в латинском (pater—frater) и префикса ra- в яванском (rama—raka). Беспристрастная структура слов подтверждает их объединение по смысловому признаку.
Если сравнить латинское frater с родственными древнегреческим φράτηρ «член фратрии» (то есть братства) или осетинским рвад «родич», станет еще яснее, что соответствующее праязыковое слово не было термином родства, а обозначало принадлежность к какой-то группе. Правда, в отличие от слов со значением «отец», прямых указаний на возраст членов этой группы мы не видим. И тут нам помогает яванское raka. Оно означало не только «старший брат», но и «князь, правитель». А свести вместе эти сильно отличающиеся значения поможет родственный яванскому малагасийский язык, распространенный на Мадагаскаре. Там глагол, образованный от слова raha (оно соответствует яванскому raka), означает «быть одного возраста, из одной касты». Очевидно, праязыковое слово обозначало принадлежность к группе молодых мужчин, в силу своего возраста бывших воинами (помните, что говорил об индейцах Франклин?). А поскольку вождь племени был прежде всего военным предводителем (в мирное время управлял совет старейшин), он выдвигался из числа молодых воинов. И уже позже термин, обозначавший принадлежность к братству молодых мужчин-воинов, был осмыслен в одном случае как термин родства, а в другом — как титул (вождь, позднее князь, правитель).
Из этого можно делать много выводов. Например, о том, что семья как ячейка общества появляется на следующих этапах общественного развития. Можно заметить, что у славян, когда они выходят на историческую арену, как и у первых обитателей Рима, семья уже существует — археологи свидетельствуют, что им присущи небольшие жилища, пригодные для проживания одной семьи. А, например, в домах древней синташтинской культуры, носителей которой некоторые (не все) ученые считают предками индоиранцев (одной из индоевропейских семей), проживали большие группы людей. Правда, выявлены и постройки на одну семью — видимо, сосуществовали разные общественные конструкции.
Как видите, все оказалось не так просто, как могло показаться с первого взгляда. Для того, чтобы восстанавить значение праязыкового слова, пришлось провести одновременно языковедческое, историческое и этнологическое исследование. Зато мы получили представление о устройстве древнейших обществ. Вряд ли это удалось бы, приступи мы к историческому анализу только после окончания лингвистического.
До сих пор речь шла о реконструкции слов, связанных с устройством человеческого общества, а значит, по определению сложных для понимания. Но с реконструкцией бытовых и хозяйственных слов, наверное, все проще? Горшок из глины — он и есть горшок, повозка — она и есть повозка. Тут-то можно со спокойной душой довериться лингвистике? Не спешите.
Иногда лингвисты вслед за археологами утверждают, что носители археологической культуры серой расписной керамики, распространенной на территории современного Ирана в конце IV — начале II тысячелетия до нашей эры были индоиранские племена, общие предки современных иранских и индоарийских народов, которых мы только что упомянули. По части истолкования лингвистических данных здесь вроде бы все в порядке. Индоиранские народы знали разные ремесла, в том числе, гончарное, почему бы им не оказаться изготовителями серой керамики? А потому, объясняет известный историк-иранист Э.А.Грантовский, что серую керамику изготовляли на гончарном круге, а индоиранцы гончарного круга не знали и свою керамику лепили вручную. Даже столетия спустя, уже познакомившись в Индии с гончарным кругом, потомки древних индоиранцев считали сделанную на нем посуду неугодной богам и никогда не применяли в религиозных обрядах. В них использовались только сосуды, вылепленные вручную, по заветам предков.
Сопоставление лингвистических, исторических и археологических данных помогает разрешить еще одну языковедческую проблему: определить время разделения языковых групп. Возьмем те же индоиранские языки. Давно известно, что древнеиндийские и древнеиранские колесничные термины совпадают. Это значит, что в индоиранском праязыке существовала развитая терминология для обозначения легкой боевой колесницы и ее деталей (ось, спицы, обод, ступица и т.п.), сражавшихся на ней воинов, а, следовательно, у праиндоиранцев были и сами боевые колесницы. Но легкая боевая колесница-двуколка — не тяжелый экипаж для торжественных выездов и не грузовая повозка. Она особым образом устроена, снабжена колесами со спицами и запряжена лошадьми. Появляется такая колесница — даже в самых развитых цивилизациях древности, в Двуречье и на Ближнем Востоке, — только в XVII—XVI веках до н.э. До этого использовались лишь тяжелые боевые колесницы на сплошных колесах с ослиной запряжкой, при которой поводья крепились к недоуздку (ремню, охватывающему морду и голову животного) или к кольцу в носу. Узда современного типа не применялась, потому что зубы у осла расположены по всей челюсти и легко могут закусить удила. Появление удил связано с массовым использованием лошадей: у них зубы есть только в передней части рта, а удила могут беспрепятственно воздействовать на заднюю, беззубую. Предки иранцев и индийцев могли разделиться только после появления легкой боевой колесницы, поскольку, как мы видели, узнали они ее, еще будучи единым народом, говорящим на одном языке. С другой стороны, после появления колесницы разделение случилось довольно быстро, потому что верховая езда в индоиранский период не была развита, и общего слова для нее нет. Распространилась она не позднее начала I тысячелетия до н.э.
Можно было бы еще долго приводить примеры того, как тесно связаны сравнительное языкознание, история, этнология и прочие исторические науки. Но и без того ясно, что для исторического исследования необходимо их тесное взаимодействие и понимание участниками методов работы в смежных специальностях.
Библиография
Blust Robert. 101 Problems and Solutions in Historical Linguistics. A Workbook. Macmillan Publishers. 2018
С.В.Кулланда. Системы терминов родства и праязыковые реконструкции. – Алгебра родства. Родство. Системы родства. Системы терминов родства, вып. 2, СПб, 1998, стр. 47–75
С.В.Кулланда. Некоторые проблемы социального строя раннеяванских государств (по данным эпиграфики VII-начала X вв.). – Народы Азии и Африки, 1982, № 5, стр. 41–50.
С.В.Кулланда. Истоки индоиранских варн. Москва : Восточная лит., 2006
Франклин, Бенджамин. Избранные произведения. Заметки относительно дикарей Северной Америки. М., Госполитиздат, 1956
Плутарх. Сравнительные жизнеописания в 2-х томах. Ромул. М.: издательство «Наука», 1994
Э.А.Грантовский. Ранняя история иранских племен Передней Азии. М.: издательство «Наука», 1970
С.А.Григорьев. Хронология синташтинских и ближневосточных колесниц. Институт истории и археологии Уральского отделения РАН. Челябинск