«В 3 года мама отдала меня бабушке с дедушкой. Баба Варя работала продавцом в молочном магазине, дедушка Миша — на стройке водителем. Маме было некогда мною заниматься: она решала проблемы с личной жизнью. В то время у нее появился новый мужчина, и она собиралась уехать с ним на север. Частая история в советские годы.
Бабушка
Не могу сказать, что бабушка была в восторге от навязанного опекунства. Ей в то время и 50 не было, зато были интересы — дача и поездки на море раз в несколько лет. А тут свалилась на голову мелочь, вечно хнычущая, сопливая и часто болеющая.
Дедушке было все равно — с утра до вечера он работал, а после работы зависал в гараже с мужиками. Приходил, когда я спала.
Бабушка попыталась пристроить меня к родителям отца, с которым мама разошлась, когда мне было 2 года, но не тут то было: они сразу пошли в отказ, и выставили бабушку со мной за дверь. Больше я их никогда не видела. Как и родного отца.
Бабушка и дедушка жили небогато, но самое необходимое у нас всегда было. Иногда мама на праздники присылала мне подарки. Помню белую мутоновую шубку и унты с оленьим мехом. Еще она прислала мне пластмассового мишку с парекатывающимися глазками и красивую немецкую куклу. Присылала рыбу, икру и какие-то консервы.
В общем, я была обута, одета и накормлена, а что там с личным — до меня бабушке и дедушкой не было дела. Меня автоматически отводили в детский сад, автоматически из него забирали, автоматически кормили ужином и укладывали спать. В выходные с утра выдавали куклу, и я оставалась в комнате одна. Я причесывала кукле волосы, заплетала косички, укладывала спать и кормила из детской посудки.
О маме у меня были какие-то обрывочные воспоминания. Она была очень красивая, но часто плакала и часто кричала — на меня, на бабушку с дедом. Я мечтала, что когда-нибудь мама вернется, что она будет вот так же гладить по волосам и укладывать спать. И что она будет любить меня.
Бабушка с дедушкой меня не обижали — угол, ремень и прочие атрибуты сурового воспитания не применяли. Но в этом, наверное, и не было нужды — я и так была тише воды и ниже травы, и особых проблем (кроме слабого здоровья) не представляла.
Болела я действительно часто. Сейчас думаю, что я постоянно мерзла, — мать особенно не заботилась, чтобы я была тепло одета, и к моменту переезда к бабушке я успела заработать бронхо-легочную хворь.
Однажды, когда я очередной раз заболела, бабушка отвезла меня к Анне Петровне — местной знахарке и травнице. Анна Петровна жила в небольшом домике на окраине города, окруженном запущенным яблоневым садом. Войдя в дом, я ощутила запах трав и пряностей. В доме было темновато, но очень тепло и уютно.
«Ну что, милая, давай-ка я тебе чайку с медком дам, да травку полечебнее заварю», — сказала Анна Петровна, погладила меня по волосам и усадила за круглый деревянный стол. Она внимательно осмотрела меня, послушала через какую-то трубку, пошептала непонятные заклинания, достала пучки сухих трав и стала растирать их в ступке. «Вот, попей чай, милая. А потом, Варь, ты ей эту смесь в носик капни и в грудку вотри. Будет как новенькая!»
Через несколько дней я действительно пошла на поправку. Бабушка была очень благодарна Анне Петровне, и сказала деду, что в следующий раз с бронхитом повезет меня сразу к ней, минуя врачей из поликлиники. А я поняла, что мое единственное желание — сидеть у Анны Петровны на кухне за круглым деревянным столом, слушать ее ласковый голос, чувствовать, как она гладит меня по волосам и пить чай с медом и травами.
Мама...
Но больше побывать у Анны Петровны мне не удалось. В один снежный декабрьский день перед Новым годом с севера вернулась мама с новым мужем. Она привезла подарки — трикотажное платье с этническим узором на новогодний утренник в школе и новые унты. Но больше всего меня поразил 4-летний «брат» Максим. Дело в том, что я о нем не знала — то ли мама даже бабушке о нем не рассказывала, то ли бабушка не говорила мне, решив не нервировать меня лишний раз.
— Мама сказала, что ты будешь жить в моей комнате! — сказал мне Максим сразу же после знакомства.
Я промолчала. Я жила в маленькой комнате в бабушкиной квартире, и не понимала, о какой комнате он говорит. Но в тот же вечер я узнала, что меня решено забрать на север, в Уренгой. Мама сказала, что теперь у меня есть семья — она, новый муж Костя и Максим.
— После Нового года мы все вместе уедем.
Бабушка пожала плечами, а я просто сидела в оцепенении, не в силах произнести ни слова...
Бабушка никогда не была со мной ласковой, скорее отстраненной. Но и жестокой не была. Начав жить с матерью и ее новой семьей, я узнала другую сторону семейных отношений. И она оказалась совсем не такой, о которой я мечтала, играя с куклой.
Мама бывала доброй, когда она усаживала меня к себе на коленки, прижимала к груди обеими руками и говорила «Девочка моя хорошая». Иногда она приносила шоколадные конфеты и халву мне и Максиму. Но это были скорее редкие приступы доброты. Обычно от нее веяло холодом и какой-то еле скрываемой злобой.
Когда я возвращалась домой после школы, меня не ждал горячий обед, как у бабушки дома, зато в холодильнике был хлеб, колбаса, сметана, сливочное масло, и можно было сделать бутерброд к чаю. Но самое главное — ее не было дома. Вернее, никого не было — ни мамы, ни Кости, ни Максима. Я была абсолютно одна. Я даже уроки в это время не могла делать — мне было просто хорошо и спокойно одной.
Но в начале седьмого вечера ключ в замочной скважине проворачивался, у меня обрывалось все внутри, и в квартиру входила мама с Максимом.
— Что в школе получила?
— Ничего…
— А ты руку не поднимала на уроках?
— Нет…
— Ты просто отсидеться в школу ходишь?
— …
— Ты сделала уроки?
— Нет…
— Уроки не сделаны, бардак в квартире. Чем ты занималась все это время? Ты уже 4 часа дома!
— …
— Иди, развесь Максимкины вещи сохнуть.
Я не могу сказать, что тогда, сразу после моего переезда, мама ненавидела меня. Но холод, отстраненность и даже какую-то брезгливость к себе я чувствовала с первой встречи с ней, еще в бабушкиной квартире.
А потом она начала меня бить. Сначала изредка и рукой, потом ремнем или тем, что попадется под руку — скакалкой, собачьим поводком, рожком для обуви… Синяки и царапины не успевали заживать. Костя все знал, но, когда мама выходила из себя, он просто уходил в другую комнату.
Однажды я сказала по телефону бабушке, что мама меня бьет. Бабушка замолчала, а через неделю мама набросилась на меня с криками.
— Ты что, пожаловаться на меня решила? Это когда это я тебя била!? Ты, сопля, даже не знаешь, что такое бить!
А через некоторое время она уже колотила меня почти каждый день с истошными криками, и крыла матом, на чем свет стоит. За невымытую посуду, за тройку в школе, за испорченную тетрадь, за потерянный пенал. Не так стояла, не так ответила, не так посмотрела. Хотя, мне кажется, ей не нужна была причина. Причиной могло быть наступление вечера, если за день она меня еще ни разу не повоспитывала.
Максим
Максим — это был Костин сын, и к нему она относилась иначе. Он был надеждой семьи. В свои неполные 5 лет умел читать и считать до 10, ходил в шахматную школу и на плаванье. На ночь мама или Костя читали ему книжки, целовали на ночь и подворачивали одеяло с боков и под ногами.
Мать никогда не била Максима. Она его обожала и нежно называла «моя радость». Отчим Макса тоже всячески хвалил за малейшие успехи, даже если он выполнил какое-то задание на отвяжись, спустя рукава. Меня же ругали за любую провинность. И за свое дурное настроение тоже. Я все больше и больше замыкалась в себе, все сильнее и сильнее ненавидела мать. И Максима.
Вызов в школу
Единственным безопасным местом для меня была школа. У меня не было подруг, я никого не могла пригласить к себе домой. Но в школе я могла хотя бы на несколько часов почувствовать себя в безопасности.
Учительница по физкультуре однажды увидела мои синяки и спросила — откуда они у меня? Я сказала, что упала. Она отправила меня в раздевалку одеться и сказала посидеть во время урока на скамейке. Через несколько дней мать вызвали в школу.
Когда она вернулась из школы домой, на ней лица не было. Она зыркнула на меня злобным взглядом, сказала подбежавшему к ней Максиму, что очень устала и ей надо отдохнуть, и закрылась в своей комнате. Больше в тот вечер я ее не видела.
Несколько недель она меня не трогала. В принципе, она со мной даже не разговаривала. Не спрашивала, что я получила в школе, все наше общение ограничивалось ее «Привет». Костя меня кормил, спрашивал, как дела в школе, не нужно ли помочь с уроками. Максим как обычно вел себя как семейная звезда.
Я старалась изо всех сил больше не злить ни ее, никого.
Я тебя ненавижу!
Но однажды наступил апокалипсис. Когда я вечером стала накидывать Максимкину куртку на вешалку, она вдруг оторвалась, и вся эта конструкция с куртками слетела вниз.
«Какая же ты криворукая! Тебя же ни о чем нельзя попросить, только …опой ровно сидеть умеешь и жрать как не в себя! Дрянь, всю жизнь мне испортила! Говорила мне мать аборт сделать, дура я, не послушалась. Лучше бы тебя вообще не было!»
Я пыталась собрать с пола зонты, сумки и куртки с упавшей вешалки, но она со всей силы прислала мне кулаком по голове и заорала: «Проваливай отсюда! Сама уберу!»
Мать неистовствовала и со всей силы колотила меня руками, нанося удары куда придется — по голове, шее, рукам и ногам. Я сжималась в комок, пытаясь защитить лицо и живот, а мать словно с катушек слетела.
И тут я заорала каким-то нечеловеческим голосом и набросилась на нее с кулаками: «Хватит! Оставь меня!»
Я колотила ее практически вслепую, куда попаду, и кричала, как ненавижу ее. Не знаю, сколько это продолжалось, но Костя оттащил меня от матери и закрылся со мной в комнате. Я продолжала кричать и плакать. Кричала, что ненавижу мать, что хочу, чтобы она умерла. А он сидел рядом и молча слушал.
С того дня я поняла, что мне бесполезно на что-то рассчитывать, я никогда не смогу вести себя «настолько хорошо», чтобы не бесить мать. Она всегда найдет, за что домотаться. В тот день, когда я впервые крикнула, что ненавижу ее, у меня словно что-то оторвалось внутри. Наверное, мой страх перед ней. Я была одна против злобной матери, и я решила, что теперь я буду драться с ней, если она еще раз посмеет меня ударить.
Даже если она выгонит меня на улицу, даже если забьет меня. Я буду давать сдачи. Мне было уже все равно.
Но мать больше не поднимала руку на меня. Она смотрела на меня искоса, она меня все так же ненавидела, и при этом всё сильнее давила на меня морально, унижала и оскорбляла, но не била. Меня захлестывало чувство стыда и вины, а еще ярость и злость, ненависть и обида.
Так продолжалось еще год.
В самом начале нашей совместной с матерью жизни у меня были попытки понравиться ей и завоевать её любовь, но мне удалось вызвать в ней только еще большую ненависть. Однажды Костя предложил отправить меня обратно к бабушке и дедушке, но мать отказалась, сказав, что я должна жить с ней. Что ей жалко бабушку, которой придется терпеть «эту ненормальную».
Я была загнана в угол
Когда мне исполнилось 11 лет, я начала сбегать из дома, прячась в школе или отсиживаясь у соседки — одинокой пожилой женщины. Когда погода позволяла, я часами сидела на спортплощадке около школы и размышляла о том, как изменить ситуацию. Но решение так и не находилось. У меня не было денег, чтобы уехать из Уренгоя, а попросить у бабушки я не решилась.
Я чувствовала себя загнанной в угол. Единственной радостью для меня были воспоминания о жизни у бабушки, о ласковом голосе Анны Петровны, о чае с травами. Я с тоской думала о том, как было бы хорошо вернуться туда, где было хотя бы безопасно.
Однажды я засиделась за полночь, и предвидя, что меня теперь ждут домашние разборки, поплелась домой. Свет горел во всех наших окнах, даже в нашей с Максимом комнате. Я поднялась на этаж, позвонила в звонок. Дверь открыла мать с лицом цвета белой простыни, а за ее спиной были полицейские...»
Это не конец истории. Продолжение и комментарии психолога — в следующем рассказе.