Родной берег 48
- Бабка Марфа, а Настя точно поправится? – Витька сидел у кровати сестры и держал ее за руку. Худые девичьи пальцы казались какими-то безжизненными. Были холодными. Сама же Настя горела огнем, нездоровый румянец держался на впалых щеках. Сухие потрескавшиеся губы жадно хватали воздух, чтобы продлить жизнь…
Бабка посмотрела на парня.
- Да разве ж я Господь Бог? Это только ему подвластно знать, что завтра будет. На него уповать надо. Ты помолись, как умеешь. Глядишь и душе ее грешной поможешь. И тело на поправку пойдет.
- А ты говорила, что она обязательно поправится.
- Я и сейчас говорю. А ты своей верой ей подсоби, дух ее укрепи. Сам видишь, какая година нам всем выпала, а коли дух не сломлен, вера жива, так все одолеем. Я ведь тоже помереть хотела, когда узнала, что сыночек мой никогда не вернется. А потом дошло до старой, что не за этим он свою головушку сложил, чтобы я не жила. За меня ведь он воевал, за Дусечку свою, за Лидию. За дом свой, за поле, за речку. За жизнь он воевал. Верил. А я его веру чуть не похерила. Решила, что мое горе больше его веры. Слава Богу, надоумел меня, глупую. А сестра твоя сильно болеет, слов нет. Но выкарабкается. Дышит тяжело, но не тяжельше прежнего. Молодая, сил много, справится. К тому же, Дуся лекарство от доктора носит, и я своего не жалею. Да еще твоя помощь ей. Вот, глядишь, общими силами и выправим твою сестру.
- Мне без неё нельзя. Одна она у меня осталась.
- Неужто все сгинули? Вы ведь не безродные, отец с матерью были.
- Были. И бабушка еще, и брат с сестрой, и дядька с тетей.
- Так семьща-то большая.
- Большая. Мамка с бабушкой и Сашкой с Лизкой в Ленинграде в блокаду остались. Были мы там две недели назад. Нет их, никого. Только листок с именами. А если листок дома остался, значит, погибли с голоду. Не нужны больше имена. И тетка наша утонула, когда баржу бомбили. Нас-то спасли, в детдом отправили. Про отца ничего не знаем. Наверно, на фронт ушел. Но когда мы недавно дома были, не нашли от него ни единого письма. Остается дядька в Мурманске. Он капитан корабля. Я тоже хочу капитаном быть. К нему нам надо. Вот и поехали.
- А не поторопились? Война закончится, глядишь, отец-то и вернется.
- Хорошо бы. Мы ему письмо напишем. Если он вернется, то и мы возвратимся. А сейчас там страшно. Холод. Мамка всю мебель истопила. И голод. Дяденька за две банки тушенки пальто мне отдал. Не пожалел.
- Рассуждаешь вроде толково. В школе то учились?
- Мы без малого семь классов окончили. У нас и справка есть. Нам в детдоме сказали, если экзамены за седьмой класс сдадим, то документ нам дадут. Баба Марфа, нельзя мне Настю терять. Ей учиться надо.
- Верь, парень, выздоровеет твоя Настя. И отец, Бог даст, вернется. Всё еще наладится.
Витька погладил Настину руку. Стал ей что-то шептать. Марфа ушла в чулан. Не стала смущать парня, пусть с сестрой посидит, пока та живая. Марфа уж и сама стала отчаиваться. Девчонка на поправку шла плохо, хотя применила Марфа все известные ей методы излечения.
- Уговори своего доктора, чтобы пришел поглядел Настю, - говорила Марфа Дусе. – Может, место ей в своей больнице найдет?
Дуська уговаривала Валентину Михайловну прийти к больной. Та не сразу, но согласилась.
- Бронхит, горло красное. Не исключено, почки задеты, - перечисляла доктор.
- А легкие? – не удержалась Дуська.
- Вроде воспаления нет, но в любой момент процесс может начаться. Уколы надо ставить. Подойди к Марине, она тебя научит. Лекарства назначу и шприц разрешаю брать, - обратилась Валентина Михайловна к Дусе.
Витька горячо благодарил доктора, отдал часть полученного пайка. За спасение Насти готов был на всё.
Дуська смотрела на парня с любовью. Научилась ставить уколы, лечила его сестру. Витька вечером ходил встречать и провожать девчонку. Оба ждали, когда Насте станет легче.