Шли дни, а все оставалось по-прежнему: сильная стужа не отступала, и волки продолжали рыскать неподалеку от ворот селения. Потихоньку подобрался первый зимний месяц – студень. Тогда-то трескучие морозы полноправно воцарились на дворе. Деревня опустела: люди сидели по домам, топили печки и молились о том, чтобы хватило запасов пережить лютые холода.
- Что творится-то, Господи, что творится! – причитала Матрена. – Стужа-то какая! Давненько я такой суровой зимы не припомню.
- Ладно бы только стужа, - отвечал Горазд, - волки меня поболее тревожат. И что взъелись-то, поганцы? Раньше, бывало, приходили зимой к селению, да по ночам только. А тут – на тебе, осадили! Ладно, мы-то с голоду не опухнем: поросенка закололи, а что иным делать? Не в каждом дворе поросят держат. Людям и на охоту не выйти… ох, беда, беда…
Матрена кивала:
- Страшно, отец! Хоть бы волки поскорее сгинули… а что, ежели выбросить им чего съестного? Авось, и уйдут!
- Нет, мать: и нынче-то худо, а ежели прикормить их, так вовсе спасу не будет! Обождать надобно. Всяко, голод заставит их прокорм себе в другом месте искать…
- Ну, дела! – негодовал Любим. – Я вот что мыслю, отец: а ежели волки не просто так появились?
- А отчего ж? – вопросил Горазд.
- Да я тут кумекал… что, коли Радим наслал на нас напасть эту?
- Хм-м… да я, признаться, и сам об этом мыслил…
Из дальней горницы послышался голос деда Сидора:
- И то в… верно! Он это, он беду на… накликал, нехристь! Его это происки!
Горазд хлопнул рукой себя по коленке:
- Эх! И на погост-то не сунуться! Мочи нет, терзает меня это! Скорее бы раскопать могилу его да людям показать, что взаправду жив он!
Матрена перекрестилась:
- Ох, грехи наши тяжкие… так-то оно так, отец, да все ж нехорошо это, с таким делом на погост являться…
- А с каким? – всплеснул руками Горазд. – С каким делом-то? У нас, мать, иного пути нет: только так истину узреть можно!
Внезапно раздался стук в дверь. На пороге показалась Дарена:
- Доброго дня вам, соседи! Не серчайте, коли не к месту я!
- Что ты! Заходи, да плотно дверь прикрой – студено в сенях-то! – сказала Матрена. – Случилось чего?
Дарена бросила опасливый взгляд на Горазда и присела к столу:
- Ты, я гляжу, тесто замесила! А я вот тоже – собралась стряпать, ан соли-то и нет! Ох, думаю: беда. Не уследила вовремя, что запасы кончаются, а на базар-то нынче не сунешься! Не спасешь ли, соседушка, плошкой соли? Уж я как благодарна буду! Вам-то, помнится, из Новгороду Бажена туесок соли привозила! Поделись, сердешная!
Горазд покосился на Дарену, но смолчал: на печку полез. Недолюбливал он соседку еще издавна. Вроде и баба она была беззлобная, да язык – что помело, и больно уж до чужого добра глазастая. Помнится ей, видите ли, что соль им из Новгороду привозили. Да мало ли каких гостинцев им не навезли, думал Горазд, ей-то все неймется! Ведь ездил он сам на базар недавно, по осени, и у Дарены наказы собирал – ни словом она тогда про соль не обмолвилась! Явилась, небось, не соли испросить, а сплетен каких послушать, чтоб пища для разговоров была. Эх, баба! В сердцах Горазд крякнул и затих на печке.
У Дарены, меж тем, рот не закрывался: потолковала она с Матреной и про стужу лютую, и про волков, и про другие страсти. А затем, хлопнув себя по лбу, воскликнула:
- Вот я бестолковая! Я же с вестью к тебе пришла – ну, и позабыла, как водится. Ты про Агафью-то слыхала?
Матрена насторожилась:
- Чего еще? Не слыхивала.
- О-ой, да беда ж с ней! Захворала, и никто не ведает, чего с ней такое приключилось: Малуша и та в догадках теряется.
- Так ты толком сказывай!
Матрена бросила тесто и уселась напротив Дарены, как будто боялась пропустить хоть одно слово.
- Да дело-то темное: тому два дня как, толковала я с соседкой ее. Она и сказывала, что лежит Агафья, не встает, будто бы немочь ее какая взяла – вроде той, что у вашего деда Сидора! Окромя того, язык у нее отнялся, не шевелится! Лежит – мычит только. Вот, страсти-то какие.
Горазд проговорил с печки:
- Так злоязыкая баба-то она, сплетница, каких поискать! Язык – что жало змеиное! Вот и наказал ее Господь за речи дурные. Немудрено!
- Ох, отец, так-то оно так, - покачала головой Матрена, - да все же страшно! Врагу таковой хвори не пожелаешь! Ведь и баба-то еще не старая – годков-то ей, поди, немногим больше, чем мне. Ох, горе… наш дед Сидор-то вон как страдает, родимый! И то благо, что речь к нему воротилась! Рука одна шевелится, кашу сам ест. Да все одно: беда…
Матрена всплакнула, а соседка, получив свою плошку соли, проговорила:
- Ох, чую, тяжкая зима-то нас ждет! Ох, тяжкая… неровен час, сунутся мужики на охоту – волки-то кого и порвут…
- Типун тебе на язык, Дарена! – плюнул Горазд. – Как скажешь… ты сама-то тоже попусту не мели: окромя волков, иные беды у нас имеются!
- И верно, - закивала та, - кругом одни страсти творятся! Я уж к Любаве подступаться с разговорами боюсь. А вот любопытно, что сама-то она мыслит о Радиме? Слыхала я, она супротив того, чтоб могилу сына-то трогали! Я и сама как помыслю, что вы разрыть могилу собираетесь с мужиками, так мне тошно делается!
- Тошно-не тошно, а так мы со старейшинами порешили! – отрезал Горазд. – И дело с концом. А ваше дело бабское – не лезть со своими наущеньями! Вот как только волки уйдут от селения, мы свое дело и сладим!
- Дело ясное! - поспешно сказала Дарена. - Ну, пойду я восвояси! Благодарствую за соль, соседушка.
Когда за назойливой бабой закрылась дверь, глава семейства вздохнул свободно. Матрена покачала головой:
- Больно уж ты, сердешный, суров с Дареной! Ну, охоча она до разговоров – что ж с нее возьмешь?
Горазд возразил с печки:
- Одно дело – толковать о ваших бабских делах, а другое – домыслы строить и чесать языком про то, о чем помалкивать следует! Не разумеет, несчастная, чем грозит нам всем встреча с Радимом!
- Ох, свят, свят…
Матрена перекрестилась и снова занялась стряпней.
Так и потекли зимние дни друг за дружкой сонной вереницей… Солнышко вставало поздно, закатывалось за зубчатую стену леса рано. Стужа не отступала: трещали на дворе лютые морозы, будто испытывая жителей селения на прочность. Днем на деревне еще кипела какая-никакая жизнь, но с наступлением темноты люди прятались по домам, спасаясь в топленых избах от мороза.
Волки уж не одну седмицу держали селение в страхе, лишая мужиков возможности выбраться на охоту и разжиться какой-никакой дичью. С наступлением темноты, когда на ясном морозном небе зажигались ледяные звезды, они осаждали подступы к селению, собираясь в стаи, и зеленых огоньков в поле становилось – несть числа…
Дни сменялись днями, однообразные и тоскливые. Смирился народ с лютыми холодами, теша себя надеждой на то, что зима – не вечна. Но, ежели со стужей справиться было еще возможно, укрывшись в теплой избе, то привыкнуть к голоду людям было трудно. Семья Горазда не бедствовала: запасов хватало. Слава Богу, и с базара довольно было навезено провизии, и урожай в этом году добрый собрали. Самое главное, мясо в скоромные дни у них на столе завсегда имелось: как-никак, поросенка закололи, и зима обещала быть сытой. Помимо того, шли в ход летние припасы: грибы сушеные, соленья, моченые ягоды и яблоки. Матрена исправно пекла хлеб, порой стряпала пироги. Радовался Горазд, что голод их семейство не затронул, да не могли того же сказать многие его односельчане…
Незаметно подошло время Рождественского поста. Тут, как ни крути, и Горазду пришлось про мясо позабыть. Ничего: затянули пояса потуже и стали жить, молясь Господу о Его помощи и милости.
Ежели не считать лютой стужи и «волчьей напасти», как говорили на деревне, жизнь протекала довольно тихо. Один лишь Горазд места себе не находил: не по душе ему было такое затишье, не мог он уверовать в то, что Радим оставит их в покое.
«Эх, отсиживается, небось, поганец, в своем логове, - думал он, - да месть свою страшную замышляет! Неспроста так нынче все вышло: морозы завернули, что на двор не высунуться, да волки осадили, будь они неладны! Эх… нечисто тут дело, нечисто… явится, нехристь, явится: чует мое сердце!»
Второй зимний месяц – просинец – вселил еще больше тревоги в сердце Горазда. Пошел он как-то к Малуше – проведать, узнать, не надобно ли чего, заодно и поделиться своими дурными предчувствиями.
- Волчья луна скоро, - сказала ему травница, - первое полнолуние в нынешнем году.
- Это как же истолковать? – спросил Горазд.
- Да так, что время это самым голодным у волков почитается. Воют они на луну, сбираясь в стаи, - глядишь, лютовать еще пуще станут…
- Тьфу ты, прости Господи… куда уж пуще… народ и так запуган – вон, ввечеру никто носа из дому не кажет! Я вот чего боюсь: как бы с голоду не понесла нелегкая кого из наших мужиков в лес. Без мяса-то долго народ не протянет! Не дай Бог, волки разорвут…
Малуша вздохнула:
- А вы соберите народ со старейшинами и строго-настрого накажите, чтобы не вздумали в лес соваться. Дело опасное… обождать надобно, уйдут волки – в том не сомневаюсь.
Горазд нахмурился:
- Тревожно мне. Чую, неспроста нынче все так дурно повернулось. Никогда еще не бывало, чтоб волки осаждали селение и днем, и ночью. Мыслю, все это Радимовы происки! Только что еще он задумал? Ох, тревожно…
Малуша помолчала и сказала:
- Чему быть, того не миновать. Молиться станем Господу, чтобы не оставил нас своей милостью. Ну и со старейшинами покумекайте, как защититься нам от Радима, ежели он заявится.
- Да-а-а… - протянул Горазд. – Вот надобно было сразу, не откладывая, после того совета и отправляться на погост, могилу его раскапывать! Воочию бы убедились. А нынче – и не сунешься за ворота селения! Снегу намело… поди, по пояс на погосте будет. Да и копать-то трудно такую землю промерзлую: почитай, что камень она!
- Ничего, Горазд, не кручинься. Придет время, правду все узнают. Вот отступят морозы, и волки, даст Бог, уйдут. Тогда на погост и отправитесь. Нынче думать надобно, как стужу пережить да чем прокормиться. Время-то голодное не у одних волков, а и у народа. Намедни вон, слыхала, что Авдотье с Голубой совсем туго приходится! Где уж им мяса поесть – поди, на одной похлебке пустой и живут.
- Ох ты, Господи! – всплеснул руками Горазд. – Эх, Авдотья… горюшко гореванное… хоть и тошно припоминать мне все, что с Тишкой и Жданом связано, а все же баба-то не виновата. Пойду, отнесу им снеди какой-нибудь. Авось, у нас и найдется излишек-то.
С этими словами он распрощался с Малушей и отправился восвояси, поручить Матрене корзину снеди собрать. Сделав доброе дело, навестив Авдотью с дочерью, Горазд со спокойной совестью воротился домой и залег на печку.
- Эх-х, косточки мои старые! – крякал он. – Не в тех уж летах я, чтоб по морозу весь день шастать! Бывало, в лес на охоту ходили по эдакой стуже. Еще с Молчаном-то… да-а…
Припомнив своего почившего друга, Горазд тяжело вздохнул. Вздохнул с горечью, сожалением: ведь хороший мужик Молчан был! Мало ли они вместе дел творили! И добычу знатную с охоты таскали, и дичи били довольно… какие ни есть на свете промыслы – везде они сообща поспевали… и Радим всегда рядом был, с отцом на равных… сын рос огромным подспорьем отцу, а вырос – его в силе и ловкости превзошел.
- Да-а, - вслух крякнул Горазд.
Матрена кинула на него взгляд:
- Чего вздыхаешь, отец?
- Да так… Молчан вдруг припомнился… как мы с ним, бывало, знатно охотились…
- Ох, Царствие ему Небесное! – перекрестилась Матрена. – И не припоминай, отец, былые времена! Тошно становится. Жили же себе тихо-мирно…
- Ну, не скажи, мать: когда это мы спокойно жили-то? Али позабыла, что житья нам в прежние годы от волколака не было? То-то.
- Ох, не поминай лихо! – отмахнулась Матрена.
Послышался топот в сенях, будто кто отряхивал ноги от снега, и на пороге появился Любим, зарумянившийся с мороза. Парень сбросил с себя заиндевевшую одежу и подсел ближе к печке.
- Где был-то, сынок? – спросила Матрена. – Со двора, что ль, ходил?
- Угу… ох, тепло, хорошо! Мороз нынче лютый: ты, отец, не ходи больше на двор – неровен час, сызнова спину прихватит!
- Да я уж везде побывал, где надобно было! - ответил Горазд с печки. – Вот, Малушу проведал да Авдотье корзину снеди отнес. А ты чего на деревне-то слыхал? К воротам, никак, ходил?
- Ходил, - кивнул Любим. – Был я у ворот, Миняя там видал! Мы на башню смотровую вместе подымались.
- Ну? Чего видать-то? Думается мне, волки не ушли.
- Так, отец. Не ушли они.
Горазд вздохнул:
- Эх-х… и не уйдут они покамест! Малуша сказывает, Волчья луна близится: самое для них голодное время. Потому лютовать станут пуще прежнего.
- Ох, свят, свят! – перекрестилась Матрена.
- Ну, дела! – подивился Любим. – Полнолуние и правда скоро…
Поежившись, парень ближе придвинулся к печке, вскользь кинув взгляд на Беляну. Девка тихонько возилась с мальцами в уголке избы и ни разу даже не взглянула на брата. Однако спустя какое-то время она вдруг сказала:
- Не надобно ли водицы? Схожу на двор, принесу. Душно мне: с утра из дому не выходила.
Горазд бросил на нее недоверчивый взгляд:
- Чего еще? Воды, вон, полная кадушка! В избе сиди, нечего туда-сюда шастать.
- Отец! – укоризненно поглядела на него Матрена. – Эдак ты вовсе девку от работы отучишь. Не посадим же мы ее до конца дней взаперти! Ничего, пущай принесет: водица-то не лишняя будет. Мне на стряпню пригодится.
- Ну, иди, коли так, - отмахнулся Горазд. – Да на крыльце гляди, не оступись: зеледенело все.
Беляна быстро оделась и, схватив ведерки, вышла из горницы.
Солнышко только что закатилось за темный лес, потому двор начал тонуть в синих сумерках. Беляна, выйдя на крыльцо, прислонилась спиной к двери избы и, закрыв глаза, глубоко вздохнула, наполнив грудь жгучим морозным воздухом. Уж до чего тошно ей было все это время взаперти! Отец с матерью перестали отпускать ее со двора – да оно бы и ладно, что ей на деревне делать? Но томиться в душной избе под пристальным взором домочадцев ей стало в тягость. Каждый ее в чем-то пытался уличить, всякий смотрел косо! Даже братец – и тот следил за ней, вестимо, по наказу отца. Ох, до чего же заела ее эта постылая жизнь!
В сердцах Беляна выбросила ведерки прямо в снег. Потом постояла, успокоилась, подняла их и пошла к колодцу. Заглянув в гулкую глубину колодца, девка приметила, что слой льда был прорублен топором – видать, Любим постарался. Холодная вода была почти недвижима, и на глади ее отражалось лиловое небо с первыми звездами.
Беляна засмотрелась на воду, и вдруг рядом с ее отражением возникло еще одно, до боли знакомое…
- Свят, свят!
В ужасе отшатнувшись от колодца, девка обернулась, но ни позади нее, ни на дворе никого не было… Она набрала воды и поспешила к дому, как вдруг услыхала странный скрип. Прислушавшись, Беляна смекнула, что поскрипывает незапертая дверь бани.
- Что за диковина! – вслух произнесла она. – Давеча никто не топил, да и дверь отец по обыкновению запирает плотно! Затворить надобно…
С этими словами Беляна поставила ведерки в снег и направилась прямиком к бане, стоящей в дальнем углу двора…
Назад или Читать далее (Глава 107. Хмель)
#сказаниеоволколаке #оборотень #волколак #мистика #мистическаяповесть