11 ноября 1821 года в Москве родился писатель Федор Михайлович Достоевский. 8 июня 1880 года, через 60 лет, уже будучи признанным автором, он произнес культовую речь на открытии памятника Пушкину. В некотором смысле эта речь на долгие годы изменила весь культурный ландшафт России.
В своем эссе «Еж и лис» сэр Исайя Берлин утверждал: «У нас нет никаких сомнений в резкости контраста между Пушкиным и Достоевским. <...> Было бы уместно сказать, что всю русскую литературу обрамляют эти две гигантские фигуры — на одном полюсе Пушкин, на другом — Достоевский». Достоевский считался мастером идеи, Пушкин – формы. Пушкин был точен в словах, Достоевский – многословен. Если говорить о преемственности, то для составления линии между Достоевским и еще кем-то, чаще используют Гоголя. Именно новым Гоголем Некрасов называл Достоевского. Да и сам Федор Михайлович высказывался однозначно: «Все мы вышли из гоголевской шинели».
Пушкин погиб в январе 1837 года. Достоевский тяжело переживал национальную утрату. Его брат Андрей вспоминал: «Помню, что братья чуть с ума не сходили, услыхав об этой смерти и о всех подробностях ее. Брат Федор в разговорах со старшим братом несколько раз повторил, что ежели бы у нас не было семейного траура, то он просил бы позволения отца носить траур по Пушкину».
В 1860 году Достоевский вернулся в Петербург из ссылки. Он обнаружил город изменившимся – обезпушкиным. Радикальные утилитаристы – Чернышевский, Добролюбов и Писарев – диктовали культурным элитам новый взгляд на вещи. Достоевский его фиксировал: «Они, например, ненавидят Пушкина, называют все его вдохновения вычурами, кривляниями, фокусами и фиоритурами, а стихотворения его – альбомными побрякушками». Полемика нашла отражение и на страницах «Преступления и наказания»: Лебезятников там говорит, что чистка сточных канав занятие выше творчества Пушкина и Рафаэля.
Сам Достоевский открыто демонстрировал свою к Пушкину привязанность. Он цитировал его стихотворение в «Идиоте», вывел его в эпиграф «Бесов». И наконец 8 июня 1880 года на открытом заседании Общества любителей российской словесности в зале московского Благородного собрания произнес свою Пушкинскую речь.
В печати о речи Достоевского стали писать уже на следующий день – то есть до того, как она была целиком напечатана в «Московских ведомостях» (это случилось лишь 13 июня). В газете «Голос», например, написали:
Это было мастерское, полное силы, остроумия и задушевной теплоты чтение. Разделив поэтическую деятельность Пушкина на три периода, г. Достоевский, прежде всего, заметил, что уже в первом периоде, несмотря на проявляющуюся у Пушкина подражательность европейским поэтам, Андре Шенье и Байрону, довольно ярко выразилась самостоятельность творчества. Чрез оба первые периода проходит один тип: сначала Алеко в “Цыганах”, потом Евгений Онегин — тип русского скитальца, скучающего мировой тоской, скитальца, которому, чтобы успокоиться, нужно всемирное счастье. Тип этот еще существует и в настоящее время. Проследив историческое происхождение и историческую необходимость этого типа в русской жизни и рассмотрев все его стороны, оратор перешел к другому, созданному Пушкиным, также чисто русскому типу, типу положительной красоты — Татьяне, которая представляет собою апофеоз русской женщины. “Весь второй период деятельности Пушкина, — продолжал г. Достоевский, — отмечен тем, что мы называем народностью. В творчестве его проявилось высшее выражение народной жизни и оттого все созданные им типы так глубоко правдивы: они стоят, как изваянные. Наконец, третий период представляет собою выражение идей всемирных. Здесь Пушкин является даже чудом. В европейской литературе нет гения, который обладал бы такою отзывчивостью к страсти всего мира. Пушкин один владеет этим даром и в этом заключается его высокое значение как русского народного поэта, так как в нем во всей своей полноте выразился характер русского народа. Всемирность, общечеловечность — цель русской народности; стать русским значит, в конце концов, стать братом всех людей, всечеловеком. Для настоящего русского Европа и вообще успехи арийского племени так же дороги, как сама Россия. Кто не согласится, что даже в государственной политике Россия в последние два века служила Европе более, чем самой себе. Историческое призвание России в том, чтобы изречь слово примирения, указать исход европейской тоске. Пусть наша земля — нищая в экономическом отношении, но почему же не ей суждено сказать последнее слово истины? Это предположение может быть названо смелой фантазией, но существование у нас Пушкина дает надежду, дает нам право предполагать, что эта фантазия осуществится. И это было бы еще ближе, возможнее, если б Пушкин жил более; но он умер и унес с собою в гроб великую тайну”. Может быть, никогда еще стены залы Благородного собрания не были потрясаемы таким громом рукоплесканий, какой раздался вслед за заключительными словами г. Достоевского. Члены Общества вскочили со своих мест, пожимали ему руки. Через несколько минут председатель заявил, что Общество тут же постановило избрать Федора Михайловича своим почетным членом. После этого заявления рукоплескания сделались еще восторженнее.
Читатели несколько недоумевали: пересказывалась вполне пространная и даже в некоторой степени банальная речь, а реакция на нее описывалась крайне чрезмерной. Слышавшие речь тоже наперебой рассказывали, что чувствовали себя пьяными, что никогда прежде не испытывали такого ощущения красоты и правильности, не были свидетелями столь ясного апофеоза мысли.
Либеральные журналисты, речь не слышавшие, но о ней прочитавшие, откликнулись с понятной яростью. «Молва» писала: «Всё это очень заносчиво и потому фальшиво. Что это за выделение России в какую-то мировую особь, в избранный Богом народ?» «Русские ведомости» вторили ей: «Сказать массе в глаза, да притом в художественно-восторженной форме, напоминающей страницу из апокалипсиса, что масса эта составляет “избранный Богом народ”, из которого должен выйти новый мессия для спасения человечества, что она сама коллективный мессия, — значит обеспечить себе ее энтузиазм». В «Вестнике Европы» уже в июле отчитывались: «Она [речь] подействовала — без сомнения, в значительной степени — потому, что сказана была перед аудиторией уже приготовленной к крайнему увлечению: несколько дней, проведенных в непрекращавшемся ряде сильных впечатлений, сообщили этой аудитории почти нервическое возбуждение».
Что же в той речи содержалось?
«Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа», - сказал Гоголь.
Прибавлю от себя: и пророческое. Да, в появлении его заключается для всех нас, русских, нечто бесспорно пророческое. Пушкин как раз приходит в самом начале правильного самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зародившегося в обществе нашем после целого столетия с петровской реформы, и появление его сильно способствует освещению темной дороги нашей новым направляющим светом.
<...>
Итак, в «Онегине», в этой бессмертной и недосягаемой поэме своей, Пушкин явился великим народным писателем, как до него никогда и никто. Он разом, самым метким, самым прозорливым образом отметил самую глубь нашей сути, нашего верхнего над народом стоящего общества. Отметив тип русского скитальца, скитальца до наших дней и в наши дни, первый угадав его гениальным чутьем своим, с историческою судьбой его и с огромным значением его и в нашей грядущей судьбе, рядом с ним поставив тип положительной и бесспорной красоты в лице русской женщины, Пушкин, и, конечно, тоже первый из писателей русских, провел пред нами в других произведениях этого периода своей деятельности целый ряд положительно прекрасных русских типов, найдя их в народе русском.
Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите. О, все это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое. Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей.
Достоевский назвал Пушкина пророком – тезис, какой он использовал и прежде, твердо закрепился в обществе как раз после Пушкинской речи. За русскость, за народность в первую очередь Достоевский призвал ценить Пушкина. Он заметил, что Пушкин образам скитальцев противопоставил Татьяну, идеал русской женщины. Именно ее писатель назвал центральной героиней всего романа – за отказ от личного счастья, обретенного за счет несчастья другого: «Но какое же может быть счастье, если оно основано на чужом несчастии?» Подобный же вопрос позднее задаст Иван Карамазов – и вернет покорнейше свой билет.
На таких, как Татьяна, и должны, по Достоевскому, ориентироваться лишние люди, тоскливые скитальцы вроде Онегина или Печорина. Главный вопрос в своем творчестве, карамазовский вопрос, Федор Михайлович вынес именно из Пушкина. Его день рождения – хорошая дата, чтобы вспомнить о преемственности двух пророков. А еще – о том, как много значит ораторское искусство и личная харизма при произношении торжественных речей.
1 августа Пушкинскую речь Достоевский целиком поместил в «Дневнике писателя». Для нас Пушкина теперь и вовсе нет без этой речи. Во многом школьный образ Александра Сергеевича как главного русского пророка, нашего всё, уходит корнями именно туда, в вечер 8 июня 1880 года. После речи, уже ночью, Достоевский поехал к памятнику Пушкину. Его супруга вспоминала со слов мужа: «Ночь была теплая, но на улицах почти никого не было. Подъехав к Страстной площади, Федор Михайлович с трудом поднял поднесенный ему на утреннем заседании, после его речи, громадный лавровый венок, положил его к подножию памятника своего «великого учителя» и поклонился ему до земли».