Посреди прозрачной, весело журчащей среди камней речки Гуват, под толстыми вековыми шелковицами, стояли два раздетых до трусов солдата. Выцветшие грязные хэбчики (обмундирование), кое-как свернули и набросили на установленный возле воды пулемёт. Миша Гнилоквас стоял в ледяной бурлящей воде, ёжился от холода, ему ломило щиколотки. Он переступал озябшими ногами по пенным бурунам, нагибался к ним, потом снова разгибался, никак не решался набрать в пригоршни искрящегося прозрачного холода и облить своё потное тело, покрытое серыми крапинками пыли, налипшей на пот.
- Да ну его нафиг, Димыч! – Миша сунул ладони подмышки и густо покрылся крупными мурашками. – Холодная! Давай сперва морду побреем?
- Это бесполезное занятие. Как сказал Сократ, или Софокл, не помню уже кто точно: - «Сколько бороду не брей - будет расти». А даже если побрить, то вода от тающего ледника не сделается теплее. – Ответил я и покрылся крупными пупырышками мурашек точно, как Миша. Потому что я тоже стоял посреди ледяных бурунов, переминался с ноги на ногу и никак не решался облиться студёной прозрачной водой. Мне тоже от холода ломило щиколотки, я мёрз, набирался мужества чтобы окунуться в речку и никак не мог набраться. Чем больше секунд проходило с того момента, как я шагнул в эту воду, тем меньше и меньше мужества меня посещало.
Сегодня мы спустились с Зуба Дракона. Всего несколько часов тому назад торчали над Рухой на жуткой фиолетовой, раскалённой высоте 2921. Где-то в районе обеда, к нам туда, на верхотуру, притопали пацаны из Первого батальона и сказали, что наши здесь больше не пляшут. «Не пляшут дык не пляшут, не очень-то и надо», - согласились мы, привычным движением закинули себе на горбы вещмешки и оружие, сдали пост, пожелали пацанам счастливо оставаться и ушли вниз.
Спускались с Зуба мы налегке, поэтому прошла всего пара часов спуска и мы, пыля армейскими гамашами, вернулись из ставшего привычным мира Зуба Дракона в армейскую рутину. Чумазые, небритые, страшные, как десять дикобразов. Всего три месяца тому назад уходили отсюда на Зуб в новеньком обмундировании, зелёные по цвету и зелёные насчёт боевого опыта. А сегодня ввернулись серые, выцветшие, с драными коленями и локтями, пыльнючие-потнючие-грязнючие обстрелянные опытные воины. Как положено опытным воинам, мы двигались колонной по одному, привычно наступали след-в-след. Размеренным шагом втянулись под тутовники и неспешно проследовали к своим ослятникам. Под тутовниками располагалась территория полка, мин здесь быть не должно, однако, привычка наступать в следы впереди идущего товарища уже крепко засела в нас. Мы шли по охраняемой территории, по безопасной армейской действительности, но мысленно ещё находились на Зубе Дракона, где нет воды, кругом мины и от рассвета до заката по тебе стреляют крупнокалиберные пулемёты.
Тут, внизу, тут тоже ничего себе «армейская действительность». Тут в тебя тоже могут пострелять из пулемёта. И из миномёта. Да и просто поночевать в ослятнике тринадцатого века – не у каждого советского пацана бывает такой набор приключений. А у нас после Зуба Дракона, дык это уже воспринималось, как бы почти не приключения, а почти цивилизация. В сравнении. Только в сравнении наш мозг воспринимает что хорошо, а что плохо. Вот, например, в тени деревьев журчит речка Гуват. Целая речка воды!
Это хорошо. Вода, это хорошо. Не знаю, что насчёт неё думают пацаны, служившие на Тихоокеанском флоте. Может быть она им надоела, может даже осточертела. А для нас вода, это хорошо. Кто был на Зубе, тот в бассейне смеётся. Кто был на Зубе, тот втыкает.
Мы были на Зубе и быстро «воткнули», что надо пользоваться тем, что есть, пока оно есть. Поэтому побросали в ослятниках нехитрые пожитки и скорей-быстрей побежали к речке Гуват. Таким нехитрым образом оказались мы с Мишей по щиколотку в ледяной воде, стояли, сопели, топтались и никак не решались бултыхнуться в прозрачные бриллиантовые потоки.
В этот исторически напряженный момент в поле зрения появился местный юморист Андрюха Орлов. Он шагал мимо нас с белым солдатским вафельным полотенцем, перекинутым через плечо.
- Эй, мужики! Я пойду себе тирлим-бом-бом сделаю! Не сильно тут воду мутите!
- Шо ты себе сделаешь? – Миша повернулся на голос Орла.
- Тирлим-бом-бом я себе сделаю.
- Не понял! Шо-шо ты сам себе сделаешь? А дотянешься?
- Искупаюсь я, Миша! Просто приму омовение. Ты мультфильм про Белоснежку смотрел?
- Смотрел. Но, там про такие штучки ничего не было.
- Тьфу ты, чувырла ты отвратительная. Это для детей мультфильм, а не для таких лошаков, как ты. Там с полотенцем на плече ходил гномик...
- Гомик? – Миша дурашливо сделал лицо, полное недоумения.
Орёл ещё раз плюнул в сердцах себе под ноги и ушел от нас, скрылся за стволами толстых тутовников. «Тирлим-бом-бом! Тирлим-бом-бом! А гном идёт купаться!» - раздавался «из оттудова» его голос.
Окунаться в ледяную воду я не решился, вылез из речки, прошлёпал босыми ногами по большому раскалённому камню. Мокрые следы моих ступней высыхали и исчезали прямо на глазах. Днём солнечные лучи накочегарили воздух и раскалили скалы, а вода в Гуватке оставалась ледяная. Так всегда бывает в горах, там всегда всё происходит на контрасте. Для жителя равнины горы кажутся чудными, к ним надо долго привыкать.
- Блин, хоть бы в зеркало сначала глянуть на эту красоту. – Я потёр ладонью по кучерявой поросли на своей роже.
- Это мы сейчас. – Миша тоже вылез из речки, прошлёпал по камням к своему хэбчику, вытащил из кармана маленькое алюминиевое зеркальце. Скорее всего, он выковырял его из какого-то прибора на подбитой технике.
- На, полюбуйся.
Зеркальце оказалось мутным, затёртым песком и кварцевой пылью. Мне не удалось рассмотреть своё отражение, я покрутил его перед собой и так и сяк, затем вернул Мише:
- В него не видно «нихалеры» (западно-белорусский деревенский речевой оборот).
- Разожрал себе репу на Зубе Дракона, теперь ни в какие рамки не помещаешься. - Миша пихнул зеркальце обратно в карман хэбчика, а я подобрал пустую плоскую консервную банку, зачерпнул воды из речки и поставил в тень от дерева. Как только волнение воды в банке успокоилось, я принялся рассматривать своё отражение.
- Да-а-а-а-а. Как говорил Высоцкий «Ну и рожа у тебя, Шарапов». – Я провёл грязной, пыльной солдатской ладонью по грязной, пыльной солдатской щетине. Страшная рожа, если честно. То-то молодые из пополнения на нас смотрели, как на снежных орангутангов. Бедные дети, приехали на войнушку, а здесь вместо войнушки их встретили такие поганые хари.
«Бедные дети» - это я про кого? Про пацанов, которые прибыли к нам в роту из учебных центров? Да они такие же дети, как и мы с Мишей. По цифрам в паспорте. А по цифрам пуль, просвистевших рядом с башкой, они ещё не родились. А мы уже кое-что повидали. Да ладно-ладно, я без жестких подколок. Сам три месяца тому назад смотрел на всё такими же, как у них глазами. А теперь я смотрю не такими глазами. Что-то сделалось у меня с органами зрения. Ещё раз я напряг эти самые органы зрения, чтобы рассмотреть своё отражение в воде, налитой в консервную банку. Ещё раз провёл по щеке ладонью, затем намылил куском солдатского мыла редкую курчавую юношескую поросль. От мыла поднялась густая пена, коричневого цвета из-за горной пыли.
Бритвенного станка у нас с Мишей не было, новых лезвий тоже, а побриться было необходимо. Солдат не должен стоять в строю неухоженный. За такой поступок старослужащие могли «побрить» салагу новым, хрустящим вафельным армейским полотенцем. Его брали за два конца, натягивали и «сбривали» щетину методом истирания прямо с верхней частью кожи. Процедура была весьма болезненная и унизительная, но зато быстро приучала всех вновь прибывших «молодых» соблюдать правила личной гигиены. И ещё придавала стимул включать солдатскую смекалку и развивать находчивость. Например, зимой, в холодное время года, некоторые молодые солдаты пропускали утреннее умывание, потому что «кто же для них приготовит горячей воды». Через несколько дней неумывания сержанты могли обнаружить в строю несколько немытых тёмно-серых шей, и запросто устроить оттирание серого цвета белым снегом. Например, как на фотографии. Это наш артдивизион, Панджшер, Руха 1984 год.
В общем, в Советской Армии имелся большой арсенал приёмов для развития любви к чистоплотности. В ней не принимались отговорки, типа, мыло кончилось или бритвенный станок сломался. Как говорится в старинной армейской присказке: «убили знаменосца – возьми автомат другого». Это обозначает, что для советского солдата нет преград! Если закончилось мыло – умывайся снегом. Затупилось лезвие – возьми полотенце.
Старое лезвие лучше, чем новое полотенце, подумал я и выловил из речки брошенное кем-то тупое лезвие «Нева». Не, ну тоже, додумался кто-то бросить использованный бритвенный прибор в воду. И пустая консервная банка тут же валялась, да к тому же не одна. Какой дегенерат это делает? Сам же потом наступит босой ногой и поранится. Хотя, с другой стороны, если бы не этот дегенерат, чем бы я сейчас брился? На горе Зуб Дракона не было воды, бриться там было невозможно. Зачем там бритва? А за три летних месяца через наш пустой ослятник прошла такая толпа народу, что теперь никто никогда не разберётся куда делись оставленные там шмотки. Поэтому я зажал тупое лезвие пальцами и принялся с треском скоблить курчавую поросль на своей солдатской роже. Тирлим-бом-бом, так тирлим-бом-бом. Гуляй, рванина, пока не позвали на построение.