Что работало в моём городе, Когда голод его душил? Сердце билось едва, и в горле Трепетал остаток души. Наступила двадцатого века Рано сорок вторая зима. Бомбы улицу исковеркали. В дом вошла полярная тьма. Но за сквериком, где колонны Испокон, как всегда, стоят, Житель еле живой, голодный Знает, видит, что жив театр. Кто-то парами, кто-то строем. Вечер, значит, пора в театр. Оперетта «Чёрное море». Довоенный репертуар. Грим-уборную грела буржуйка, Чтоб на выходе в водевиль Кипятка бесценную струйку Между примами разделить. А зачем, некто трезвый скажет, Водевиль в том адском котле? Жизни той ради жизни нашей Нужен был и смех, и куплет. Как трамвай, как снаряд и даже, Извините меня, как хлеб.
Что работало в моём городе,
Когда голод его душил?
Сердце билось едва, и в горле
Трепетал остаток души.
Наступила двадцатого века
Рано сорок вторая зима.
Бомбы улицу исковеркали.
В дом вошла полярная тьма.
Но за сквериком, где колонны
Испокон, как всегда, стоят,
Житель еле живой, голодный
Знает, видит, что жив театр.
Кто-то парами, кто-то строем.
Вечер, значит, пора в театр.
Оперетта «Чёрное море».
Довоенный репертуар.
Грим-уборную грела буржуйка,
Чтоб на выходе в водевиль
Кипятка бесценную струйку
Между примами разделить.
А зачем, некто трезвый скажет,
Водевиль в том адском котле?
Жизни той ради жизни нашей
Нужен был и смех, и куплет.
Как трамвай, как снаряд и даже,
Извините меня, как хлеб.
