ЧАСТЬ IV
П О С Л Е
35
ОДИНОКИЕ ПРОГУЛКИ
… the silence sank
Like music on my heart.
Samuel Taylor Coleridge
The AncientMariner
Но и безмолвие поёт,
Как музыка во мне.
Сэмюэль Тэйлор Кольридж
Поэма о старом моряке
Перевод Николая Гумилёва
Хуже всего было то, что там, где прежде звучали голоса, теперь царило молчание, была жива лишь память об исчезающем молодом голосе, о чётких молодых шагах в коридоре. Хуже всего был бесполезный, ежедневно вымываемый мотоцикл; пустое место за столом, где перед каждой едой появлялся красный цветок гибискуса; пустой стул в гостиной, где он сидел и писал свой дневник; задёрнутые занавесками окна в его закрытой комнате, где всё осталось, как было при нём. Хуже всего были адресованные ему письма, продолжавшие приходить из университета в Штатах, куда он уже не поедет; немая боль на лице Мапенго. Хуже всего были недавно напечатанные фотографии, сделанные на Пасху, которые принесла мне Ориа. Серьезные глаза смотрели на меня над неровным пламенем свечей, недосягаемые глаза, закрытые мною навсегда, наблюдали за мной над спутанным клубком зелёных травяных змей и шоколадным яйцом на праздничном столе. Длинные ноги, уложенные мною поудобнее в гробу, вновь танцевали под неслышимую музыку на балке веранды вместе с Сабой и Дуду.
Тяжелее всего было видеть, как на слегка смазанном кадре, снятом из кузова моего пикапа, он уезжает от нас после последнего пикника у Ол Арии Спрингс. Он обогнал меня последний раз на своём мотоцикле. Я видела в облаке пыли, что он наполовину привстал в седле, видела его обнажённый, склонённый вперёд торс, ноги в коротких брюках, видела, как он умчался, не обернувшись в сторону тёмной гряды холмов.
Страшнее всего было осознавать, что он умер, и я его больше никогда не увижу.
Осталась лишь неизменная магия африканского пейзажа. Утро начиналось с пения птиц, с бледно-розово- серо-багряного неба, похожего на матку устрицы. Когда серебро смешивалось с золотом, и в тепле нового дня высыхала роса, яркая голубизна очередного рассвета заставала меня уже проснувшейся и готовой к прогулке. Даже в глубине моего горя у меня хватило разума осознать оздоровительную силу окружавшего меня нетронутого пространства. Я решила совершать прогулки. Если до Змеи я любила совершать длительные прогулки в буше, ощущая себя его частью, постепенно открывая его тайный, древний, как мир, язык, то после Змеи я решила день за днём гулять по Лайкипии, исследуя каждую обнаруженную мною тропинку. Эти прогулки были своего рода терапией, словно, утомляя тело, я могла исцелить душу. Мой отец задержался на несколько дней, и все эти дни мы гуляли вместе, как делали это в незапамятные времена в Венето. Молча, через ритм и длину наших шагов мы восстановили связь, существовавшую между нами в детстве, но я понимала, что потеря сына – это испытание, которое я ни с кем не могу разделить.
После отъезда отца я стала ходить одна.
Сначала, когда все мои ощущения заснули от горя, я ходила, словно бы пребывая в вакууме. Я ни с кем не разговаривала, моя голова была забита мыслями и воспоминаниями, голосами и криками, и всё это неустанно нащупывало путь в мучительном лабиринте моих неразрешённых вопросов. Затем мало по малу голоса смолкли, и наступило молчание, и моё сознание успокоилось и расслабилось, и до него снова начали доходить внешние звуки и сущность окружающего мира, и я стала более чувствительной и восприимчивой, чем когда-либо ранее. Я выезжала до рассвета, когда предрассветная свежесть обещала наступление нового утра, и оставляла машину в каком-нибудь случайном месте. Просила Каранджа, водителя, забрать меня в определённое время в каком-нибудь обусловленном месте, и проходила десятки миль в сопровождении Люки или Миримука, чтобы добраться до этого места. По дороге нам часто попадался спящий носорог или буйвол, поедающий свой корм слон, пугливый бушбок. Мы выслеживали антилоп эланд (канну), подкрадывались к ним и наблюдали за ними, пока они, почуяв наш запах , не убегали прочь, высоко подпрыгивая в сухом кустарнике. Ранним утром запахи буша были свежими и прохладными, но вскоре горячее солнце обсушивало росу, и они насыщались сильными ароматами шалфея и экзотических фруктов. Запах пыли, навоза и потерянных перьев с усилением жары становился похожим на запах пожара.
От рассвета и до заката я странствовала по величественным холмам и крутым долинам. Нетронутые человеком пейзажи нетребовательны, к ним никто не предъявляет никаких претензий, никто не предпринимает никаких действий. Древнее молчание гор и таинственных ущелий ничего не ждали от меня. В их неосуждающем гармоничном существовании я вновь обрела свою идентичность и своё место.
Я поняла, что в смерти Эмануэля я могла найти ключ к существу жизни. Миллион раз я возвращалась мысленно к тем моментам, переживала их и вновь испытывала прежние страдания. Я могла бы смириться с присутствием во мне постоянной тревоги и муки нерешённых проблем, но они разрушили бы меня. Я решила не затаиваться, а стойко переживать боль своей невосполнимой
утраты. Я думала о ней, говорила о ней, а чаще всего писала о ней. Я вновь пережила часы той агонии, как если бы всё это случилось снова. Долгими одинокими ночами я звала Эмануэля в часы, когда только он один мог слышать мои призывы. Я обдумывала годы, которые мне предстояло прожить без его него, без звуков его голоса. То, что его уже никогда не будет в моей жизни, разрушало мои надежды на будущее и мечты, которых уже не могло быть.
В трагедиях подобного масштаба есть определённый бонус. Ты осознаешь, что ты достиг дна, и что у тебя есть два выбора. Ты можешь оставаться внизу, на дне, привыкать к мучительному параличу такого существования и прибегать к любым средствам, – к наркотикам, к алкоголю – чтобы заглушить эту понятную боль, своих собственных возможностей для облегчения которой у тебя самого нет. Или ты можешь решить подняться из этой бездны и снова начать жить. Это решение требует сознательного усилия, поскольку это активный выбор, и добиться успеха можно только при условии, что ты действительно займешься решением своих проблем. Для выполнения такого решения необходима стойкость и действия, а, значит, необходимо меняться. Вернувшись на поверхность, ты становитесь другим человеком. Это значит, что ты вырос и оставил там, внизу, свою старую сущность, словно бесполезный кокон; ты обнаружил, что способен летать. Смерть Эмы помогла мне найти ключ к решению загадки. Я поняла, что только изменив моё отношение к жизни и поставив себе новую цель, я смогу взвесить утрату и понять смысл жизни.
Примерно через неделю после смерти Эмануэля я узнала от Табби, что на его ферма на озере Найваша будет проводиться поминальная служба по Джеку Блоку. В сообщении также было сказано, что все члены семьи отнесутся с пониманием, если в сложившихся обстоятельствах я решу не приезжать.
Моя дружба с Блоками была такой давней, а Табби и Эйно так много сделали для меня в дни моих обеих тяжёлых утрат, что я сразу решила ехать. К тому же я успела узнать, как бесконечно важно в момент тяжёлой утраты увидеть людей, которых ты меньше всего ожидала увидеть; как меня тронули люди, давшие себе труд добраться до Лайкипии, чтобы быть вместе со мной в тот момент, когда мне было так важно почувствовать, что я не совсем одна на этом свете. Понеся свои утраты, я начала открывать для себя, что боль других людей стала трогать меня сильнее, чем раньше, и что когда люди, пережившие потерю, собираются вместе, чтобы вместе помолчать, возникает союз, облегчающий боль.
Я взяла с собой Сабу Дуглас- Гамильтон, гостившую в моём доме, и оставила Свеву на попечении Ванджиру и моей матери. В качестве страховки я взяла с собой Каранджа, моего водителя, поскольку я впервые уезжала с ранчо со времени моей последней поездки в Найроби пару недель назад, чтобы выразить мои соболезнования Табби.
Дорога вокруг озера Найваша годами находилась в плохом состоянии, её не ремонтировали, и она становилась всё хуже. Светлая пыль, заполнявшая глубокие колеи, проглатывала машину, как вода, и как вода она проникала буквально всюду. Узкая полоса гудрона, сохранившаяся посередине, по краям была разбита и зияла сотнями выбоин, напоминая ветхое кружево на напудренном лице. Трава и колючие кустарники, росшие на обочине, были припудрены этой пылью.
Зелёная лужайка перед домом Блоков, сверкающая яркими цветами и орошаемая дождевальными установками, всегда представала перед глазами как неожиданный зелёный оазис после всей этой серости. Я припарковала машину в тени акации, как делала это уже много раз. Нормальное и знакомое действие. Но ничего нормального для меня теперь уже не было. Блоки, подавленные и объединённые своим горем, собрались на веранде, выходящей на озеро.
Коршуны-рыболовы и пеликаны как всегда громоздились на древесных пнях, а озеро сверкало голубизной. Среди акаций, росших ниже очаровательного деревянного коттеджа Джека, были расставлены ряды стульев, приготовленных для собрания большой массы людей. Когда я открыла стеклянную дверь, она скрипнула, и все находившиеся там люди повернули головы в мою сторону. Одетая в чёрное, покрытая пылью, отмеченная с головы до ног печатью моего недавнего горя, я, должно быть, была похожа на внушающее суеверный страх пугало.
Я приехала первой из друзей, и моё неожиданное появление вызвало удивление и сочувствие. Я отправилась туда, не раздумывая ни минуты, уверенная в том, что мне это по силам. Но в тот момент я почувствовала себя неуверенно, у меня кружилась голова, и я была в смятении. Мне было ещё рано появляться на людях? Возможно, я ошиблась в оценке своих сил. Джека. человека доброго, всегда сострадавшего другим людям, знали и любили очень многие. Многие из этих людей были на похоронах Эмануэля. Но некоторые не были, и узнав, что я нахожусь здесь, подошли туда, где я вместе с Сабой устроилась под деревом подальше от толпы, и выразили мне свои соболезнования. Для меня последние десять дней были тысячелетием. Для остальных присутствовавших они были просто десятью днями. Я забыла, что у людей бывает разное восприятие времени. Испытание оказалось тяжелее, чем я себе это представляла. Я как бы повторно переживала мучительную боль похорон Эмануэля.
Однако речи и церемония закончились, и я, находясь в затуманенном сознании, коротко попрощавшись с Табби, незаметно ускользнула. Я была совершенно лишена сил, не могла разговаривать и позволила Карандже отвезти меня назад в Лайкипию
Через несколько дней после заупокойной службы по Джеку, просматривая почту, пришедшую из Найроби. Я обнаружила два письма.
Первое было написано почерком, который я моментально узнала. Оно было от Эйдена. Последнее известие я получила от него до похорон Эмануэля. День проходил за днём, а его самолёт так и не появлялся в небе над Лайкипией. Его молчание было для меня необъяснимым.
Я унесла маленький белый конверт к могиле Эмы и долго держала его в руке, прежде чем открыла. Я ощупывала его какое-то время с закрытыми глазами, словно надеясь определить его содержание, как определяют род дерева по текстуре и прожилкам его листьев.
Я осторожно открыла его. Почерк был нервный и изменившийся, его горе было глубоким. Эмануэль был ему очень дорог. Его молчание было вызвано серьёзным личным кризисом. Мне это было понятно, и я это приняла с уважением. Но это письмо не было прощальным. Я почувствовала, что смерть Эмануэля вызвала конфликт в наших отношениях и что они никогда не буду прежними. Я всегда видела и принимала их такими, какими они были – выходящими за рамки реального мира. В наших встречах было нечто нереальное и магическое, их непредсказуемость делала их необычными, и я могла принять необычность его реакции, как часть их своеобразия.
Второе письмо положило начало отношениям, оказавшим весьма позитивное и оздоровительное влияние на мою жизнь. Оно было от женщины, которой я практически не знала, но с которой Табби познакомил меня на мемориальной церемонии Джека. Это было письмо с выражением сочувствия и соболезнования. «… С тех пор. как умер ваш сын, я постоянно думаю о вас. Мой сын Робин был очень расстроен, узнав эту печальную новость. Я знаю. что он к вам очень хороши относится.» Под письмом стояла подпись- Берит Холлистер. Я импульсивно немедленно написала ответное письмо, приложив к нему, как и ко всем остальным письмам, текст моих прощальных слов, обращённых к Эмануэлю, с просьбой передать их Робину. Он прислал мне письмо, но его адреса в Малинди у меня не было. Я очень хорошо знала Робина. Впервые я встретилась с ним на чьей-то свадьбе сразу после нашего приезда в Кению.
В декабре 1978 года он прилетел в Лайкипию, чтобы увидеться с нами на пути из Баринго, где он тогда работал, в Наньюкте. На взлёте отказал мотор, и самолёт свалился на землю, как спелый плод манго. Паоло и Эмануэль с ужасом наблюдали за его падением, но когда они подошли к тому месту, куда он упал, то обнаружили, что рядом с обломками самолёта невредимый Робин с его неизменной улыбкой и с портфелем в руках спокойно искал в буше свои очки. Обломки его самолёта и поныне там, во всяком случае то, что от них осталось после того, как слон и гиена пытались с ним разобраться, а дожди и ветры за много сезонов покрыли их ржавчиной и разбросали их части словно разбитые скорлупки. В результате этого инцидента Робин нам запомнился как человек весьма необычный. Но виделись мы с ним редко.
Письма с выражением соболезнования приходили из всех уголков мира ещё много недель. Некоторые из них, написанные людьми, с которыми я была едва знакома, оказались неожиданно замечательными. Во всех говорилось, что в Эмануэле было что-то необыкновенное и незабываемое, и все они находили глубокий отклик в моём сердце. Я держала их в большом, ежедневно пополнявшемся ящике.
Однажды я попросила Колина приехать в Кути, и мы отправились вместе на поиски подходящего камня для могилы Эмануэля. Он должен был быть большим, иметь определённую форму и так же, как камень Паоло, он должен быть как-то связан с местом, особенно любимым Эмой. В этих поисках надгробного камня для могилы моего сына было нечто неестественное и нереальное. Время от времени мы с Колином обменивались взглядами и отрицательно качали головами. Во время этих поисков я невольно думала о необычайности смерти в Африке, где человек имеет привилегию быть похороненным на своей земле, где друзья выроют для него могилу и проведут для него службу, где нанятые люди не будут участвовать в этой церемонии и в необходимой для этого подготовке, и где его мать или его жена просидит рядом с ним его последнюю ночь на земле, охраняя в последний раз его тело.
Так было в древние времена и так продолжает быть у примитивных народов, близких к земле и не забывших о том, что значит достойно жить и достойно умирать.
В конце концов, я выбрала камень неподалеку от Плотины Нгобиту, где Эмануэль упражнялся в премудростях езды на мотоцикле. Это был массивный желто-оранжевый камень, похожий на большую подушку. Он показался мне подходящим для его последней постели. В полдень туда был отправлен трактор и примерно двадцать человек, чтобы поднять его и привезти в наш сад. Сидя на камне Паоло, я наблюдала за этой операцией с чувством нереальности происходящего. Несколько дней спустя приехал Колин со своим резцом и выгравировал такую же простую надпись. Как и для Паоло – просто ЭМАНУЭЛЬ и
Ниже дата – 12.4.83. День был очень жаркий. Когда он высек половину надписи, я принесла ему пива, и он выпил его там и немного отдохнул.
На следующее утро я взяла Свеву за руку и впервые повела ей на могилу брата. Я уже говорила ей ранее, что теперь он вместе с Паоло, поэтому она восприняла как нечто естественное тот факт, что их могилы находятся рядом и что на могиле Эмануэля было посажено такое же дерево, как на могиле Паоло, но только маленькое. Она принесла туда букетик красных гибискусов и свою любимую мягкую игрушку – розовую мышку, названную ею Морби. Всё время, пока мы были там, я разговаривала с ней и отвечала на её вопросы. Держась за руки, мы преподнесли цветы нашим мужчинам, и я смогла не показать ей своего горя.