В первой части этой работы был раскрыт вопрос происхождения душ после грехопадения, которые, согласно догматическому учению Церкви о первородном грехе, ясно и однозначно выраженному в определениях Карфагенского собора 418 г. против пелагианства, могут твориться Богом только из субстанции душ родителей, точно так же, как это происходит с телами, чтобы единосущность человеческого рода в ветхом Адаме была не какой-то богословской абстракцией, но научно-корректным выражением объективной реальности. Было показано, как к такому решению как единственно правильному направлялся весь ход могучей мысли великого Августина, главного идеолога осуждения пелагианства, которому только преклонный возраст и изобилие других святых трудов на благо Церкви не позволили завершить эту выдающуюся работу. «Ибо, конечно, душа не могла быть грешной посредством первородного греха или вообще быть вовлеченной в первородный грех [никак иначе], кроме как через плоть, если [продолжать упорно отрицать то, что] она произошла от родителя. Мы видим ее здесь [в теории креационизма] освобожденной от греха через благодать [крещения], но не видим, как она заслужила быть вовлеченной в [первородный] грех» (блж. Августин. О душе и ее происхождении. 1.8. Цит. изд.). Теперь, во второй части, из тех же оснований и (поэтому) аналогичным образом будет решен вопрос о природе души как тварной разумно-волевой субстанции.
Основным препятствием к тому, чтобы сразу прийти к озвученному решению проблемного вопроса происхождения и природы душ, исходя из догматического учения Вселенской Церкви в его исторической совокупности, т.е. к соединению креационизма и традуционизма указанным образом, для Августина становится его неготовность к ревизии того представления о природе души, которое он с особой принципиальностью отстаивал ранее, а именно, убеждения в абсолютной чуждости душе всякой формы и структуры, или ее в совершенной духовности и бестелесности. Будучи чистым духом, или умом, не имеющим ни размера, ни очертаний, ни какой-либо иного пространственного измерения, душа в последовательном креационизме не только творилась из ничего, но и сама была в этом смысле ничем, или ничем определенным. С повторения этого мнения о душе он начинает и свое объяснение с Виктором Винсентием. «…я признался, что не знаю, воспроизводятся ли они от первобытной души первого человека как по родительскому происхождению, или же они индивидуально присваиваются каждому человеку без воспроизведения, т.е. так же, как и самому первозданному Адаму. Но в то же время я был совершенно уверен, что душа не есть тело, а дух» (блж. Августин. О душе и ее происхождении. Преамбула. Цит. изд.). Иными словами, Августин вместе со всеми в Церкви той эпохи так много страниц и времени посвятил апологии этого неоплатоническо-неостоического представления о душе как «чистом духе (уме и/или воле)», что пересмотреть его с позиций Св. Писания для него было особенно трудным даже в период «Пересмотров». Легко признать, когда ты ошибся в деталях или в процентном соотношении, но не тогда, когда ты всю жизнь заблуждался в корне. Между тем достаточно обратиться к последующей иконографии, скажем, к изображению Успения Пресвятой Богородицы или Схождения души Иисуса Христа в ад, образам ангелов и другим каноническим изображениям духовного мира, чтобы заметить, что человеческая душа не просто умеют форму, но что она тождественна форме человеческого тела. И дело тут вовсе не в том, что это лишь метафора или художественный прием, как вынужден настаивать последовательный креационизм. Если бы души не имели формы, то ее не имели бы ни ангелы, ни бесы, имеющие ту же тварно-духовную природу и антропоморфный образ с теми или иными элементами представителей фауны. И как бы осуществлялись мытарства и адские мучения, если бы души, их претерпевающие, были совершенно лишены всякой телесности? «И в аде, будучи в муках, он поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его. И, возопив, сказал: отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени чем" (Лк 16:19-31). Язык, палец, глаза, вода, огонь... что все это означает, если не то, что души имеют те же члены, что и тела, и что сам духовный мир состоит из стихий, подобных физическим? Поэтому учение о душе как о духовном теле, повторяющем форму тела физического, являются не только исторически церковным и евангельским, но и позволяет убедительно объяснить механизм передачи первородной греховности.
Именно потому, что душа имеет форму, она имеет и внутреннее строение; или она так же разложима на составные элементы, как и тело, хотя и имеет отличную от него природу. Потому что прόстую (т.е. однородную) природу имеет только Божественный Дух, состоящий из Самого Себя, а тварный дух не может быть столь же монолитным. Между тем весь античный стоицизм и неоплатонизм, как и гностицизм, стояли на такой концепции богоподобия души, когда она если не буквально есть «частица Бога» или «эманация» божественной сущности, то, как минимум, нечто столь же безвидное, незримое и вездесущее. Именно рудимент этого ложного языческого представления и стал тем камнем преткновения для Августина, который не позволил ему сделать последний шаг к совершенной христианской пневматологии, хотя он и подошел к ней ближе всех. Потому что только концепция души, имеющей состав и форму, в состоянии полностью объяснить генетический механизм передачи природной греховности от родителей к детям на уровне души точно так же, как и на уровне тела.
Как Бог творит тела детей из субстанции тел родителей, то же самое должно происходить и с душами. «И когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное или другое какое; но Бог даёт ему тело, как хочет, и каждому семени своё тело» (1Кор 15:37) И поэтому все представители человеческого рода ещё в утробе оказывается носителями «семени» души и тела падшего Адама, независимо от того, сколько лет или секунд они проживут на земле, и сколько личных грехов совершат или вовсе не успеют совершить ни одного, – все равно все они единосущны ветхому Адаму, а значит, греховны и потому априори осуждены. Т.е. само рождение в ветхой природе уже свидетельствует об осуждении, потому что в Адаме пала не только сама человеческая природа, но и весь тварный мир. «…проклята будет земля в делех твоих» (Быт 3:17), т.е. после первородного греха начинают «тлеть» (мутировать и деградировать) сами стихии тварного мира как среды обитания человека, «ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне» (Рим 8:22). Есть мир физический, и есть мир духовный. И как физический мир состоит из определенного количества элементов и стихий, так должны быть свои атомы и молекулы в структуре мира духовного, из которых состоят все его феномены, в том числе – человеческая душа. Только так может быть возможна инволюция природы ангелов в природу бесов и природы первозданного человека – в природу человека падшего. По этой же причине и на уровне субстанции души, или органики духовной жизни, существует передача генетической информации от родителей к потомству и, в частности, передача ДНК греховных помышлений и воли к злу.
Наглядным и особо показательным подтверждением верности сделанного нами заключения о происхождении и природе души, которое со всей необходимостью следует из доктрины Августина и вероучения Церкви в ее историческом целом, является известный спор двух русских святителей – Игнатия (Брянчанинова) и Феофана (Говорова) – по вопросу причастности или непричастности души какой-либо вещественности. Подтверждение нашего вывода здесь заключается в том, что сторонником концепции «тонкой телесности» души оказывается типичный августианец (т.е. ортодокс-фундаменталист) Игнатий, а сторонником концепции души как чистого духа – склонный к полупелагианскому гуманизму Феофан. «Душа – эфирное, весьма тонкое, летучее тело, имеющее весь вид нашего грубого тела, все его члены, даже волосы, его характер лица, словом полное сходство с ним…». «Ангелы подобны душе: имеют члены, главу, очи, уста, перси, руки, ноги, власы, словом, полное подобие видимого человека в его теле…» (Слово о смерти / Сочинения еп. Игнатия (Брянчанинова). СПб., 1865. Т. II. С. 592). На что оскорбленный в патристических чувствах Феофан ответил целой книгой «Душа и ангел – не тело, а дух», по своему содержанию весьма похожую на ремейк дилетантской критики Виктора Винсентия 166-о Письма Августина.
окончание статьи по ссылке: https://history-of-ideas.ru/article/333