Станция кишела людьми. Мужчины, женщины, дети — все, кто остался в этом проклятом войной городе, — сжимали в руках свои вещи: рваные сумки, мешки, иногда просто тряпки, в которые были завернуты их скудные пожитки. Длинные серые вагоны, покрытые пылью и копотью, стояли на рельсах, готовясь забрать свой последний груз. Вдалеке слышались глухие раскаты артиллерийских выстрелов, приближающиеся всё ближе.
Анна держала за руки своих двух детей: десятилетнюю Машу и пятилетнего Павлика. Она крепко сжимала их ладони, как будто боялась, что они растворятся в этой толпе, как песок сквозь пальцы. Маша смотрела на мать с испуганными глазами, а Павлик тихо всхлипывал, уткнувшись в её старое, потёртое пальто.
— Мама, а нас возьмут? — прошептала Маша.
— Тихо, детка. Нас всех возьмут, — ответила Анна, хотя сама не верила этим словам. И до последнего надеялась что мест не хватит.
Станция находилась на окраине города. Город был наполовину окружён, но коридор к востоку оставался открытым, и Анна знала: это их последний шанс. Поезд должен был отправиться через несколько минут, но до вагонов ещё надо было добраться. Немецкие солдаты, с автоматами наперевес, медленно обходили толпу, выкрикивая приказы.
— Schnell! Schnell! (Быстрее! Быстрее!) — кричал один из них, ударяя прикладом мужчину, который задержался на пути к вагонам.
Толпа дрогнула, затрепетала, как стая птиц, попавшая под удар. Люди начали толкаться, рваться вперёд, не обращая внимания на крики и плачь детей. Анна обняла своих крепче, наклонилась к ним и прошептала:
— Не отпускайте меня, слышите? Держитесь за меня!
Она почувствовала, как их маленькие руки ещё сильнее вцепились в её ладони.
Солдаты выкрикивали приказы, грубо пихая людей в вагоны. Стариков и женщин с детьми пропускали первыми, но только до тех пор, пока не начиналась давка. Один из немецких офицеров, с белым шарфом на шее, стоял у лестницы вагона, внимательно разглядывая каждого. Ему не нравились те, кто казался подозрительным, и он мог в любой момент оттолкнуть человека назад, к толпе.
Анна подошла ближе, пытаясь не смотреть в глаза офицеру.
— Papiere! (Документы!) — выкрикнул он, протягивая руку.
Анна дрожащими пальцами достала из кармана комочек бумаги — их старые паспорта. Офицер мельком взглянул на них, затем на детей. Его холодные глаза замерли на её лице.
— Nur Kinder. Du nicht. (Только дети. Ты — нет.) — произнёс он, кивнув на детей.
— Нет! — резко ответила Анна на русском. — Мы вместе!
Офицер не стал отвечать. Он жестом подозвал солдата, который тут же выдернул Машу из её рук. Девочка закричала, пытаясь вырваться, но немец держал её крепко.
— Мама! Мама! — закричала Маша, пока солдат тащил её к вагону.
Анна бросилась за ней, но в этот момент её схватил другой солдат. Павлик, которого она держала второй рукой, начал кричать, пытаясь ухватиться за мать.
— Пустите! Пустите нас! — закричала Анна, но её слова тонули в шуме толпы и выкриках фашистов.
Её сердце разрывалось. Маша уже была в вагоне, но Павлик всё ещё висел на её руке. Немецкий солдат потянул его к вагону, но мальчик упирался, изо всех сил хватаясь за мать.
Анна вдруг поняла, что это может еще хуже кончится. Если она начнёт сопротивляться, солдаты могут оставить их обоих не посадив напоезд. Она посмотрела в глаза Павлику и сказала:
— Павлик, слушай меня. Ты пойдёшь к Маше. Ты будешь с сестрой. Я догоню вас позже, слышишь?
— Нет! Нет! Мама! — кричал мальчик, но Анна уже ослабила хватку.
Солдат дёрнул его, и он упал на ступени вагона. Маша тут же схватила его, прижимая к себе. Анна видела, как они вцепились друг в друга, крича её имя.
— Я догоню вас! — крикнула она, хотя знала, что это ложь.
Солдат резко ударил её в живот прикладом, и она рухнула на землю. Толпа захлестнула её, но она видела, как дверь вагона захлопнулась, и поезд начал трогаться.
Её дети были внутри. Она думала они спаслись.
******
Взрыв раздался так близко, что земля дрогнула. Анна, вжавшись в грязный пол перрона, видела, как немецкий солдат, отступая, едва успел обернуться перед тем, как пуля русской винтовки пробила ему грудь. С криками немцы метались между развалинами и платформой, пытаясь отстреливаться от наступающих. Русские прорвались с южной стороны, через дым и хаос, методично зачищая путь от врага. Анна подняла голову, надеясь увидеть что-то, кроме смерти.
Советский боец в стёганом ватнике, вымазанный грязью, появился перед ней. Его лицо было молодым, усы едва пробивались на щёках, но в глазах горело то холодное выражение, которое рождается только на войне.
— Вставай, сестренка! — резко сказал он, хватая её за руку и поднимая на ноги. — Немцы, сколько в поезде ?
Анна пыталась ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого она кивнула в сторону путей, где уходил поезд.
— Там! Поезд! Они забрали детей…самих мало. — хрипела она, глотая слёзы.
Боец оглянулся назад, к своим товарищам, махнул рукой, подзывая их. Командир, пожилой мужчина с окровавленным лицом и шрамом через бровь, подошёл к ним. Его суровый взгляд пробежал по Анне, задержался на её грязной, испуганной фигуре.
— Там только наши люди? — спросил он коротко, как будто всё остальное было неважным.
— Не знаю… Там… Там их много, — выдавила Анна. — Они сказали, что… это лагерь. Лагерь, где всё будет хорошо.
Командир нахмурился. За его спиной гремели выстрелы, последние оставшиеся немцы отчаянно пытались удержать платформу. Анна видела, как один из фашистов бросил гранату, но его тут же скосил выстрел из автомата. Граната упала рядом с телом, и взрыв разнёс его на куски. Русские шли вперёд.
— Лагерь, — повторил командир. В его голосе слышалась ненависть, почти осязаемая. — Знаешь, что такое лагерь, гражданка? Это смерть. Детей твоих туда везут, чтобы убить.
Эти слова пронзили её, как нож. Анна пошатнулась, хватаясь за грудь. Её дыхание стало прерывистым, а в глазах потемнело. "Смерть?" — шептала она, почти беззвучно.
Командир снова повернулся к своим людям, махнув рукой.
— Догнать поезд. Любой ценой. Они ещё на подступах к лесу. Кто останется, зачищайте станцию.
Анна видела, как бойцы один за другим бросались к мотоциклам и мимо пронеслась тридцать четверка. Их лица были холодны, но в глазах горел огонь. Никто не собирался бросать детей в беде, главное было — догнать состав.
Её оставили на месте, среди мёртвых тел и гари. Вокруг всё ещё звучали последние выстрелы, крики умирающих немцев и людей из города, но в голове Анны был только один звук — грохот уходящего поезда.
Она упала на колени, чувствуя, как всё внутри неё разрывается. "Павлик, Маша… Дети…" Впервые за всю эту адскую войну она почувствовала настоящую беспомощность. Её дети были в руках врага.
Советские бойцы на станции добивали оставшихся немцев. Один из бойцов, подняв голову, заметил её. Он был ещё совсем мальчишкой. Его лицо, заляпанное кровью и копотью, выглядело таким же усталым, как и у неё.
— Всё будет хорошо, — сказал он, видя её застывший взгляд.
Но Анна уже не слышала. Она только молилась, чтобы догнали этот проклятый поезд. И чтобы её дети вернулись.