Все части детектива здесь
Детективный рассказ. Часть 4
– Да вот стыдно про такое даже сказать, если честно. В последнее время Глашенька была в приподнятом настроении, словно бы крылья у нее выросли, постоянно улыбалась, даже помолодела лет на десять...
– Вы знаете, с чем это было связано?
– Да – она отводит глаза – но повторяю – о таком даже подумать стыдно... Несколько раз я видела, как к ней в гости приходил молодой человек. Я думаю, Глаша завела себе любовника, моложе себя лет на тридцать... От того и чуть было не порхала, что та бабочка...
Стриптиз - дело тонкое. Детектив. Часть 4
– Клим, займись пожалуйста допросом Пескарева и с уволенной девушкой – официанткой надо побеседовать. А я поеду в квартиру посудницы и посмотрю, что там случилось.
– Ты справишься сама?
– Да, там уже наши оперативники.
По дороге я думаю о том, что не совсем понятно, какое отношение к этому делу имеет какая-то там посудница, работающая в этом же клубе. С ребятами все ясно наполовину – Эдуард убил Германа из-за супруги, непонятно, кто убил Эдуарда, а посудница, возможно, умерла своей смертью, хотя в подобные совпадения я не верю.
Проживала эта женщина в старенькой пятиэтажке на другом конце города. Пока стою в пробке, открываю файл с информацией о сотрудниках, который наконец-то отправил мне директор.
Глафира Прокопьевна Устинова, шестьдесят пять лет, на пенсии, но работает в клубе, так как очень удобный график, который вполне ее устраивает. Судимостей нет, жила скромно, есть взрослый сын, который живет отдельно в этом же городе, в разводе, платит алименты. В общем-то, скромная женщина, действительно, ничем не примечательная...
На четвертом этаже дома стоит запах кислых щей, пыли и сигаретного дыма. Вхожу в квартиру, где работают наши оперативники, они расступаются и пропускают меня в большую комнату. Что же – случай не первый и не единственный, скорее всего. Все примитивно, многие так поступают в наше время. А именно – подцепляют на крюк для люстры веревку, накидывают себе на шею петлю, отталкиваются от табурета ногами и... взмывают ввысь. Высунутый язык и судорожно сцепленные у горла пальцы говорят о том, что жертва пожалела о своем поступке, и в последний момент боролась в попытке освободиться из-под власти сдавливающей веревки.
– Маргарита Николаевна, даже сомневаться не приходится – это самоубийство.
– Да вижу я – отвечаю ему – есть записка какая-нибудь?
– Ничего нет, она не оставила. Ни в карманах, ни где-либо еще. Наверное, находилась в таком состоянии, что ей было не до этого.
– Вероятно, ты прав, но я не понимаю одного – зачем? Какое отношение имела простая посудница преклонного возраста к двум успешным молодым людям?
– Слушайте, а может быть, это она убила Эдуарда?
– Может быть и такое. Тогда интересно знать, где он ей дорогу перешел. Ладно, собирайте тут улики и отпечатки пальцев, и все это к нам. Тело тоже. Только Роб скажет наверняка, действительно ли это самоубийство. Кстати, при каких обстоятельствах ее обнаружили?
– Соседка, ее подруга, зашла к ней. Говорит, дверь была не заперта, она позвала ее, но ответа не получила, потому прошла в комнату и вот... увидела...
Я мельком осматриваю тело... По щеке покойницы скатывается одинокая слеза, до этого застывшая в уголке глаза. Почему у меня странное ощущение того, что женщина не хотела умирать? Впрочем – кто из нас хочет-то этого? Вот так – точно никто.
В квартире у посудницы бедненько, но чисто и уютно, вероятно, хозяйка не могла много себе позволить, жила только на пенсию и зарплату посудницы, возможно, копила, но и лишнего себе не позволяла.
Осматриваю шкафы старенькой стенки – какие-то счета, документы, коробочка с бижутерией, в общем, ничего интересного...
Да и что интересного может быть у простой женщины? Странное дело – улики из клуба еще не все обследованы, а тут снова смерть... Последняя ли она? Пожалуй, нужно поговорить с сыном этой женщины...
По приезду в комитет прошу Даню разыскать этого самого сына, сообщить о случившемся и пригласить к нам для опознания и беседы.
Через несколько минут Даня звонит мне и говорит:
– Марго, все это очень подозрительно. Я думаю, она не сама это сделала.
– Откуда такая уверенность?
– Во-первых, через неделю ей должна была прийти доставка из строительного магазина и кроме того, она наняла рабочих делать ремонт в своей квартире, везде, вплоть до остекления балкона, после того, как придут материалы. Сама же на это время купила билет и должна была улететь в Москву, к своей двоюродной сестре – навестить ее. Есть также билет и на обратный путь. Договор на ремонт квартиры подписан на месяц, то есть рабочие должны были закончить все ровно тридцатого числа. Тридцать первого у нее с ними окончательный расчет, тридцатого же она возвращается назад.
– Вот как? Очень странно. Не думаю, что человек, у которого было столько планов, самостоятельно захотел бы лезть в петлю.
– Вот и я об этом же. Но возникает вопрос – откуда у нее столько денег? В наше время ремонт даже в такой старенькой квартире – это недешевое удовольствие. Да еще и Москва...
– Даня, пожилые люди очень экономные и запасливые, так что ничего удивительного тут нет. Она, может быть, на этот ремонт и поездку полжизни копила.
– Ну, не знаю, Марго... Все равно, пока Роб не исследует тело – мы ничего не сможем выяснить.
Это я и сама понимаю – без Роба наша работа чаще всего стоит. Впрочем, Даня сказал, что дозвонился до сына Глафиры Прокопьевны и скоро он будет здесь – нужно приготовиться к беседе, накидать вопросы.
Михаил Валентинович приезжает довольно быстро, и его сразу провожают ко мне в кабинет. Это высокий, статный, широкоплечий мужчина с большой головой и густыми темными волосами, буйными колечками спускающимися на высокий загорелый лоб. Светлые, голубого цвета глаза делают его лицо добродушным, в других обстоятельствах, думаю, улыбка бы не сходила с его лица.
– Пойдемте со мной – я веду его в морг.
Сколько я вот так проводила туда родных и близких жертв? И не перечесть. Иногда этот путь кажется бесконечным, особенно когда дело касается молодых женщин – хочется побыстрее все закончить, а не получается... Родным как можно дольше хочется побыть со своими близкими в последний раз.
Мы входим в морг и останавливаемся рядом с каталкой, Роб откидывает белую простынь и Михаил Валентинович, который прекрасно держит себя в руках, говорит:
– Да, это моя мама, Глафира Прокопьевна. Как она умерла? – он вопросительно смотрит на Роба.
– Это самоубийство – спокойно говорит тот, и теперь уже я с удивлением смотрю на него.
Когда мы выходим, я прошу мужчину подождать меня, а сама возвращаюсь в морг.
– Роб, ты уверен, что это самоубийство?
– В этом нет никаких сомнений, Марго. Странгуляционная борозда расположена так, что сразу становится понятно – это самоубийство, сто процентов. Она забралась на стул, надела петлю на шею и оттолкнула его. Некоторое время еще сопротивлялась, видимо, пожалев о том, что сделала, но... выбраться из петли не смогла. Кроме того, я исследовал веревку – на ней только отпечатки пальцев самой жертвы. Голыми руками она делала петлю, надевала ее себе на шею и цепляла веревку к крюку. Кстати, она умерла за три часа до того, как ее обнаружили.
– Все это очень, очень странно... Человек перед самоубийством не будет строить планы на ремонт и покупать билет до Москвы и обратно, Роб.
– Я не знаю – он разводит руками – Маргарита, я руководствуюсь только голыми фактами, а они говорят о том, что эту женщину не убивали – она сама совершила самоубийство.
Я выхожу из морга, и пока мы с Михаилом Валентиновичем идем обратно, рассуждаю. Неужели и правда эта скромная женщина убила Эдуарда, а потом покончила с собой? Но почему? И зачем? Какие у нее были мотивы относительно этого? Миллион вопросов и ни одного ответа.
В кабинете я предлагаю мужчине присесть, а он сразу просит у меня воды. Протягиваю ему стакан, внимательно наблюдаю – в лице у него нет признаков какого-либо волнения, руки не трясутся, да, лицо бледновато, но держится он стойко.
– Знаете – начинает он первым – мы с матерью были не особо близки. Она воспитывала меня с самого начала, когда я был еще совсем грудным, но... Близости между нами особой не было...
– Подождите – останавливаю я его – что вы имеете ввиду?
– Мама сошлась с отцом, когда он овдовел. Он был старше ее, его жена, моя настоящая мать, умерла при родах, прошло шесть месяцев с момента ее смерти, и отец, поскольку ему стало трудно справляться одному, привел в дом женщину. Ею оказалась Глафира Прокопьевна. Она любила меня... но какой-то сдержанной любовью, понимаете? И в отличие от других родителей, они с моим отцом не скрывали, что она мне неродная мать. Так что я всегда знал это и понимал, почему она ко мне так относится. Хотя, конечно, я ей благодарен – она дала мне образование, воспитание, даже сейчас, когда я стал взрослее, она нет-нет, да и помогала мне деньгами... Знала, что я плачу алименты...
– А своих детей у нее не было?
– Нет. Как-то... не сложилось у них с отцом в этом отношении.
– Михаил Валентинович, скажите, у вашей матери были сбережения, деньги? Она откладывала что-то?
– Ммм... Она была довольно экономной, но я не знаю, были ли у нее какие-то сбережения.
– А вот ремонт, который она собиралась делать? И поезда к сестре в Москву на это время – вы что-то знаете об этом?
– Она говорила, но я не придал значения. Мы не очень лезли в дела друг друга, так, могли обменяться новостями об общих знакомых, или поговорить о делах, но чтобы подробно – нет. Да, я помню, что она говорила – пора делать ремонт, давно уже не делали, говорила, что хочет поехать к сестре в Москву, но я не спрашивал у нее, откуда столько денег на все это. Все-таки думаю, она действительно что-то копила, наверное.
– В последнее время вы замечали за ней какие-либо странности?
– Мы не виделись месяца два – только созванивались. Я был занят на работе, она тоже. Она потому и работала – дома делать особо было нечего. По голосу ее я бы не сказал, что он был каким-то другим.
– А она о работе рассказывала что-то? Не жаловалась, что ей было тяжело, что хочет уволиться. Все-таки посудница – это дело нелегкое...
– Мама вообще не любила жаловаться – она была скромной, тихой и терпеливой. Нет, мне она никогда не говорила, что ей плохо или тяжело.
– Скажите, Михаил Валентинович, а где вы были три часа назад?
– Меня подозреваете в чем-то? – он грустно усмехается – впрочем, это ваша работа... Только вот я не понимаю – ваш сотрудник ведь сказал, что это самоубийство. Или вы собственному патологоанатому не доверяете? Впрочем, три часа назад я был по работе на объекте, меня видели сотрудники. Я вам напишу, где именно это было и кто меня видел – так вы сможете проверить мое алиби.
Он предоставляет мне всю информацию, я отдаю ему пропуск и прошу не покидать город.
Когда он уходит, задумываюсь... Может быть, я зря пытаюсь увязать в одно дело эти дела? Но не верю, не верю я в такие совпадения!
– Марго, зайди ко мне – говорит Даня в телефонную трубку – покажу кое-что интересное.
В лаборатории у него на всех столах разложены улики, тут же работают четверо стажеров.
– Смотри – говорит он – вот это оперативники обнаружили дома у Устиновой.
Он показывает мне большой холщовый мешок. В нем я вижу купюры, туго перетянутые резинкой.
– Здесь ровно триста тысяч. Это, скорее всего, те деньги, что она копила. Видишь, купюры в пачках разномастные, есть старые и новенькие...
– Хм... Чем же она тогда собиралась платить за ремонт? И за билеты в Москву как оплатила? Вполне, между прочим, могла взять отсюда – я киваю на мешок – Даня, надо выяснить этот вопрос. Она наверняка уже дала задаток работникам и за билеты как-то рассчитывалась. И еще – кто-то должен был контролировать ремонт. Сын ничего не знал об этом, следовательно, был человек, который должен был во время ее отъезда приезжать и смотреть за рабочими.
– Может быть, это соседка?
– Вполне. Я съезжу, поговорю с ней, они были подругами, может быть, она что-то знает про нее. То, чего не знает сын. А ты выясни про деньги.
– Все-таки мне кажется, что она могла убить Эдуарда, только вот зачем.
– Позвоню администратору и выясню, оставалась ли она, когда все уже ушли.
Я выхожу на улицу и сажусь в машину, нагретую солнцем. Сегодня очень жарко, поэтому некоторое время не трогаюсь с места, наслаждаясь кондиционером. Потом еду снова в сторону дома, в котором жила Глафира Прокопьевна. Нужно было сразу поговорить с ее подругой, но были другие важные дела. По пути звоню Олесе.
– Олеся, в ночь убийства Германа и Эдуарда, вспомните, во сколько ушла Устинова Глафира Прокопьевна? Или она еще оставалась после того, как остальной персонал пошел домой?
– Глафира Прокопьевна заканчивает раньше всех. Если и остается какая-то посуда, то самый минимум – она успевает на следующий день ее помыть, так как тоже приходит пораньше, чтобы подготовиться к рабочему дню. Видите ли, у нее процесс на рабочем месте более быстрый, так как там стоит современная, очень вместительная посудомойка, ну, и что-то она руками моет. Потому и уходит раньше. Та ночь, вернее, уже утро, не была исключением.
– Спасибо вам, Олеся. А ключи от клуба у нее есть?
– Насколько я знаю, нет, так как в этом нет необходимости. Она приходит на работу тогда, когда кто-то уже есть в клубе, а уходит – когда еще кто-то остается.
Прощаюсь с ней и въезжаю во двор дома, в котором жила Устинова. Не успеваю припарковаться, как мне звонит Роб.
– Маргарита, я не знаю, покажется ли тебе это странным, но в желудке Устиновой я нашел бумажку от тетради в клеточку, совсем небольшую. Конечно, под воздействием желудочного сока и ферментов разного рода она пришла в негодность, но мне удалось восстановить часть текста.
– И... что там написано?
– Вот некоторые слова: «... смерти... Эдуарда... винить... меня». Думаю, она хотела сказать этим, что это она убила Кривенко.
– Но зачем тогда она съела записку?
– Ну, кто же ее знает?
– Рассудком она, что ли, помутилась... Почему-то мне кажется, что ее неродной сын знает намного больше, но молчит...
– Подожди... Как неродной? Этот, что приходил – это не ее сын?
– Нет, это сын ее мужа.
– А родных детей у нее разве нет?
– Нет.
– Этого не может быть, Марго! Потому что эта женщина рожала!
– Роб... У нее больше нет детей, кроме Михаила Валентиновича.
– Ну, я не знаю, может, ребенок умер...
– В любом случае, все это очень странно.
Я кладу трубку и иду к соседке и подруге Глафиры Прокопьевны. Женщину зовут Людмила Дмитриевна, она предлагает мне пойти побеседовать на лавочку – в квартире душно. Я с удовольствием соглашаюсь, и мы спускаемся вниз. Маленькая, худенькая, тщедушная, она вытирает красный от слез нос белым вышитым платочком.
– Глашенька! До сих пор не верю. В голове не укладывается, что ее больше нет!
Ловлю себя на мысли, что посторонний человек тоскует о смерти Устиновой даже больше, чем сын.
– Людмила Дмитриевна, сколько примерно лет вы дружили с Глафирой Прокопьевной?
– Ой, вы знаете, мы давно дружим! Она еще с мужем здесь жила и с Мишенькой. Потом муж ее умер, и она растила Мишку одна.
– Вы знали, что Михаил ее неродной сын?
– Она рассказывала мне.
– А разве они не хотели общего ребенка с мужем?
– Глаша очень хотела, а муж ее, Валентин, по ее словам, нет. Сказал, мол, что тебе, одного Мишки мало? К чему тебе еще дети? Растить надо, кормить, одевать, а мне мол, в этом плане, и Мишки вполне хватает. Все о себе, и о себе... О ней-то не думал, что ей общего ребеночка хочется... Эгоист он был, Валька ее...
– Но... она не пыталась забеременеть?
– Боялась она – вздохнула Людмила Дмитриевна – боялась своего Вальку... Жесткий был мужик. Потому и предохранялась старательно все время...
– Послушайте, Людмила Дмитриевна, наш эксперт выяснил, что Глафира Прокопьевна когда-то рожала...
– Я ничего не знаю про это. Глашенька ничего подобного мне не говорила. Хотя знаете... Несколько лет назад она на длительный срок уезжала к этой своей двоюродной сестре в Москву. Долго ее не было тогда... И Мишку с собой забирала, тому лет пятнадцать уже было, что ли...Может быть... тогда она... Но точно не скажу вам. Несмотря на то, что Глаша мне как сестра была, думаю, она многого мне не говорила. Кстати, тогда Валентина уже в живых не было... Так что это тоже... спорный вопрос.
– А с сыном у нее какие отношения были?
– С Мишкой - то? Да нормальные. Она, Глашенька, никогда и ни на кого и не жалилась, молча все терпела – выносила, говорила, мол, судьба такая... Не сказать, что Мишка очень близок ей был. Ну, приезжал изредка, она ему помогать умудрялась...
– А вы что-то знаете о ремонте и поездке к сестре в Москву на месяц в связи с ним?
– Она говорила что-то... Что ремонт будет, аж все вплоть до балкона, и что на это время к сестре она поедет...
– Она не упомянула, откуда у нее такая крупная сумма денег на ремонт и поездку.
– Нет. А я и не интересовалась – зачем? Не мое это дело.
– А в последнее время с Глафирой Прокопьевной все было в порядке? Ничего странного в ее поведении не было?
Она мнется некоторое время, а я говорю ей:
– Людмила Дмитриевна, это очень важно, очень, поверьте...
– Да вот стыдно про такое даже сказать, если честно. В последнее время Глашенька была в приподнятом настроении, словно бы крылья у нее выросли, постоянно улыбалась, даже помолодела лет на десять...
– Вы знаете, с чем это было связано?
– Да – она отводит глаза – но повторяю – о таком даже подумать стыдно... Несколько раз я видела, как к ней в гости приходил молодой человек. Я думаю, Глаша завела себе любовника, моложе себя лет на тридцать... От того и чуть было не порхала, что та бабочка...
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.