«Армия – это самое бестолковое место, в котором я когда-либо был. Но, вместе с тем, это – самое понятное место, где профессор и безграмотный туземец будут абсолютно равны в своих возможностях. И тому, и другому свободу ограничат до такой степени, когда думать просто не нужно. Всё здесь основано на рефлексах, которые тут помогают вырабатывать до автоматизма в кротчайшие сроки».
Утром меня разбудил этот уже знакомый вопль, который не затыкался примерно минуту. Он повторял – подъём, подъём, подъём, подъём, подъём! Сержант шёл по казарме и бил ботинком по кроватям. Мы оделись в проёмах и выстроились в центральном проходе. Проверив некоторых из нас на правильность экипировки, он опять заорал, что мы все должны забыть про мамку, которую нас одевала и кормила. Что теперь он – наша мамка и так далее. Далее он сказал, чтобы я вышел в центр казармы.
Я вышел, и он начал указкой бить меня по заднице, по груди и животу – показывать, где торчит форма, как её нужно заправлять, как правильно носить. Я сказал, что форма мне немного велика, что вызвало его смех. Потом сержант пнул меня ногой на место, и заорал для всех, что армия США нас всех измерила и выдала ровно такую форму, которая положена. Если не нравится, есть игла и нить, можете ушить. Но, если на полосе препятствий у кого-то разлезется между ног или под мышками, то он лично нальёт нам туда острого соуса и заставит терпеть полчаса. Рекорд, на данный момент как он сказал – 4 минуты 30 секунд. Кто хочет форму ушить – пусть хорошо подумает.
Сержант ушёл в свой небольшой кабинет, куда вызывал по очереди, где мы подписывали бумагу о том, что полностью доверяем свою жизнь армии США. Над его головой висела табличка следующего содержания: «Это мои рекруты и я приложу все свои способности для их обучения. Я сделаю из них дисциплинированных, физически подготовленных, обученных пехотинцев, привив им любовь к Богу, стране и их подразделению. Я буду требовать от них и демонстрировать личным примером наивысшие стандарты поведения, морали и профессиональных навыков».
Как оказалось, эти несколько дней назывались тут «нулевой неделей». Нас гоняли по лагерю туда-сюда, что-то выдавали, что-то отбирали. В последний день поставили у нашего ангара бочку, и сказали, что всё лишнее нужно выбросить туда. А всё лишнее – это всё то, что не выдала нам армия. У кого заметят лишние предметы – будет подвергнут наказанию.
Далее рассказывать смысла особого нет. Как и было написано на табличке в кабинете инструктора, он делал из нас солдат. Нас научили надевать всю форму быстрее, чем девушка надевает купальник. Нас научили чистить оружие так, что на заводе, где его выпускали оно было грязней. Нас научили бегать со всем снаряжением быстрее, чем самый быстрый игрок в футбол. Если Бобби Хейес пробегал 40 ярдов за 5 секунд, то мы пробегали за 3 секунды.
Но главной задачей этого всего – было уничтожить у нас проявление хоть какой-то воли, своего «я» и личности.
Ты должен был слиться со всеми, не выделяться, быть таким, как все. Особенно это отражалось на «полосе». Это – линия препятствий, которую мы проходили индивидуально и подразделением. Именно на прохождение подразделением обращалось пристальное внимание сержантов. Мы должны были проходить в нормативе и предельно плотно на финише. Кто-то убежал вперёд – труп, кто-то отстал – тоже труп. Вместе – вы тоже трупы, но согласитесь, умирать веселей вместе, а не в одиночестве. Так говорил наш инструктор.
Одна отрада была в воскресенье – был спортивный день. Мы могли поиграть в футбол или бейсбол. А вечером в этот день давали панкейк с ягодами и бокал вина с оливками. Через месяц нам выдали патроны, и мы отправились на полигон. До этого с нашими М-14 мы просто бегали и ползали, после чего – чистили, но не стреляли. Теперь – мы стреляли. Следующие три недели у нас было сильное ударение именно на огневую подготовку. Стреляли из винтовок и пулемётов, стреляли много. По нескольку раз дали стрельнуть из базуки, чтобы мы понимали, что это вообще такое, и как этим пользоваться.
Параллельно нас учили обнаруживать мины, засады. Применять тактические приёмы. Даже рассказывали, как сбежать из вражеского плена. А также – обыскивать деревни и жилые дома с применением оружия. Сержанты орали теперь меньше, но больше требовали. Если первый месяц нам нужны были только мышцы и инстинкты, то сейчас нужно было немножко включать голову. Но только для того, чтобы понимать, где ты, а где твои товарищи в том или ином построении подразделения. Научили правильно атаковать, действовать при прохождении цепью, а главное – как отступать. Сержант сказал, что самые большие потери происходят именно при неправильном отступлении, когда начинается паника.
Всё это продолжалось у нас примерно 8 недель плюс одну специальную. С одной стороны, мы понимали, что нас учат воевать. С другой стороны, нас постоянно обзывали трупами, мясом и никчёмными кусками того самого. Если я кусок коричневой массы, какого тогда чёрта вы отправляете меня защищать страну? Единственное, что можно отметить, что примерно за неделю до окончания обучения в лагере, отношение немного изменилось. Это называлось «финальная подготовка», третий этап из трёх. У нас появился новый сержант, который выдал нам жетон с данными.
Были три испытания: полоса, стрелковые нормативы и действие подразделением. По итогам подсчитывалось, какое подразделение – лучшее, а какое – худшее. Мы это всё прошли, выложились по полной. Наше подразделение заняло третье место из четырёх. Мы вздохнули. Жаль, что не лучшие, но и не худшие – уже хорошо. А наказание худшим было такое. В предпоследний день нам было положено хорошенько погулять. Выпивка, всякие запрещённые вещи… в общем, оторваться по полной. А самое худшее подразделение должно было утром привести казармы в порядок, чтобы всё блестело, как было до этого.
В противном случае, это подразделение могли оставить на переподготовку заново. Но я думаю, что это вряд ли кто-то сделал бы. Тем не менее, традиция была именно такая, и её соблюли. Утром было всё чисто, парни всё убрали. Нас выстроили во дворе под флагом. Сержанты доложили полковнику о выполненной работе. О том, что мы готовы к настоящей службе. Полковник толкнул патриотичную речь, и нам выдали нашивки нашего подразделения.
Вот, собственно, и всё. Уже вечером нас повезли на аэродром. Там мы погрузились в самолёт, и взлетели. Летели долго, примерно 18 часов. Нам сказали, что будут пересадки, позволят выходить на полосу, и размяться. Сначала на западное побережье, потом – в Гонолулу. А уже потом – мы отправимся в место назначения. Видимо, что-то там поменялось или нас обманули. Вышло всё не так.
Первая часть – здесь по ссылке.