XIII часть из третьей книги И. А. Бунина «Жизнь Арсеньева»
И психолого-педагогический комментарий
…Жизнь моя снова пошла по-прежнему и даже еще более беспечно, день за день. Я превращался, – по крайней мере с виду, – в обычного деревенского юношу, который уже довольно привычно сидел в своей усадьбе, не чуждаясь больше ее обыденного существования, ездил на охоту, бывал у соседей, в дождь или вьюгу ходил от скуки на деревню, в излюбленные избы, коротал время в семейном кругу за самоваром, а не то целыми часами лежал с книгой на диване, вслух мечтал о чем-нибудь с сестрой, болтал с братьями… И так прошел еще год. А затем случилось то, что и должно было рано или поздно случиться.
Умер наш сосед Алферов, живший совсем одиноко. Брат Николай снял это опустевшее имение в аренду и жил в ту зиму уже не с нами, а в алферовской усадьбе. И в числе его прочей прислуги была горничная Тонька. Она только что вышла замуж, но тотчас после свадьбы должна была, по своей бедности и бездомности, разлучиться с мужем: он был шорник, и, женившись, опять пошел по своему бродячему заработку, а она поступила к брату.
Ей было лет двадцать. На деревне звали ее галкой, дикой, считали (за молчаливость) совсем глупой. У нее был невысокий рост, смуглый цвет кожи, ловкое и крепкое сложение, маленькие и сильные руки и ноги, узкий разрез черно-ореховых глаз. Она была похожа на индианку: прямые, но грубоватые черты темного лица, грубая смоль плоских волос. Но я в этом находил даже какую-то особую прелесть. Я чуть не каждый день бывал у брата и всегда любовался ею, любил, как крепко и быстро она топает ногами, неся на стол самовар или миску с супом, как бессмысленно взглядывает: этот топот и взгляд, грубая чернота волос, прямой ряд которых был виден под оранжевым платком, сизые губы слегка удлиненного рта, смуглая молодая шея, покато переходящая в плечи, – все неизменно вызывало во мне томящее беспокойство. Случалось, что, встретясь с ней где-нибудь в прихожей, в сенцах, я, шутя, ловил ее на ходу, прижимал к стене… Она молча вывертывалась – и тем дело и кончалось. Никаких любовных чувств мы друг к другу не испытывали.
Но вот, гуляя как-то в зимние сумерки по деревне, я рассеянно свернул во двор алферовской усадьбы, прошел среди сугробов к дому, поднялся на крыльцо. В прихожей, совсем темной, особенно сверху, сумрачно и фантастично, точно в черной пещере, краснела грудой раскаленных углей только что истопленная печка, а Тонька, без платка, вытянув слегка раздвинутые босые смуглые ноги, берцы которых блестели против света своей гладкой кожей, сидела на полу прямо против ее устья, вся в ее пламенно-темном озаренье, держала в руках кочергу, огненно-белый конец которой лежал на углях, и, слегка отклонив от палящего жара такое же темно-пламенное лицо, полусонно смотрела на эти угли, на их малиновые, хрупко-прозрачные горки, кое-где уже меркнувшие под сиреневым тонким налетом, а кое-где еще горевшие сине-зеленым эфиром. Я, входя, стукнул дверью – она даже не обернулась.
– Что-й-то у вас темно, ай дома никого нету? – спросил я, подходя.
Она еще больше откинула лицо назад и, не глядя на меня, как-то неловко и томно усмехнулась.
– Будто не знаете! – сказала она насмешливо.
– Что не знаю?
– Да уж будет, будет…
– Что будет?
– Да как же вы можете не знать, где они, когда они к вам пошли…
– Я гулял, не видал их.
– Знаем мы ваше гулянье…
Я присел на корточки, посматривая на ее ноги и раскрытую черную голову, уже весь внутренне дрожа, но притворяясь, что любуюсь на угли, на их жаркий багряно-темный свет… потом неожиданно сел рядом с нею, обнял и завалил ее на пол, поймал ее уклоняющиеся горячие от огня губы … Кочерга загремела, из печки посыпались искры…
На крыльцо я выскочил после того с видом человека, неожиданно совершившего убийство, перевел дыханье и быстро оглянулся, – не идет ли кто? Но никого не было, все было просто и тихо; на деревне, в обычной зимней темноте, с неправдоподобным спокойствием, – точно ничего и не случилось, – горели по избам огни … Я взглянул, прислушался – и быстро пошел прочь со двора, не чуя земли под собой от двух совершенно противоположных чувств: страшной, непоправимой катастрофы, внезапно совершившейся в моей жизни, и какого-то ликующего, победоносного торжества …
Ночью, сквозь тревожный сон, меня то и дело томила смертельная тоска, чувство чего-то ужасного, преступного и постыдного, внезапно погубившего меня. Да, все пропало! – думал я, просыпаясь, с трудом приходя в себя. Все, все пропало, все погублено, испорчено, но, видно, так тому и быть, все равно теперь этого уже не поправишь…
Проснувшись утром, я какими-то совсем новыми глазами взглянул вокруг, на эту столь знакомую мне комнату, ровно освещенную свежим снегом, выпавшим за ночь: солнца не было, но в комнате было очень светло от его белизны. Первая мысль, с которой я открыл глаза, была, конечно, о том, что случилось. Но мысль эта уже не испугала меня, ни тоски, ни отчаяния, ни стыда, ни чувства преступности в душе уже не было. Напротив. Как же я теперь выйду к чаю? – подумал я. – И вообще как теперь быть? Но никак не быть, подумал я, никто ничего не знает и не узнает никогда, а на свете все по-прежнему и даже особенно хорошо: на дворе этот любимый мной тихий белый день, сад, космато оснеженный по голым сучьям, весь завален белыми сугробами, в комнате тепло от кем-то затопленной, пока я спал, и теперь ровно гудящей и потрескивающей печки, с дрожью тянущей в себя медную заслонку … горько и свежо пахнет сквозь тепло мерзлым и оттаивающим осиновым хворостом, лежащим возле нее на полу… А случилось только то законное, необходимое, что и должно было случиться, – ведь мне уже семнадцать лет… И меня опять охватило чувство торжества, мужской гордости. Как глупо все, что лезло мне в голову ночью! Как это дивно и ужасно, то, что было вчера! И это опять будет, может быть, даже нынче же! Ах, как я люблю и буду любить ее!
Психолого-педагогический комментарий
Старые привычки препятствуют человеку резко изменить свой образ жизни.
Вот почему наш герой продолжал жить привычной обыденной деревенской жизнью, вяло размышляя о своем будущем. Нужен был новый повод к перемене жизни. И он случился и был связан с новой любовью.
В то время брат Николай отселился со своей семьей в соседнее арендованное им имение и взял в прислуги 20-летнюю девку Тоньку, муж которой часто уходил на «бродячие» заработки. Она-то и приглянулась нашему уже 17-летнему молодцу, который нуждался в естественной для мужского организма трате физиологической энергии (если, кто знает, что такое сперматогенез). Другими мотивами его половую связь с примитивной, но внешне привлекательной, похожей на индианку, девкой объяснить невозможно (ведь не стихи же ей посвящать).
Все начиналось с «детской» игры «в прижималки». Он ловил ее на ходу где-нибудь в сенцах или прихожей и прижимал к стенке, и она молча вывертывалась…
Чтобы молодцу возбудиться достаточно прижать девку к стенке. А чтобы возбудилась она, надо дать ей дотронуться до своего «фирса».
И вот однажды в зимний вечер он пришел в дом брата, хорошо зная, что Тонька осталась одна. И в темной натопленной прихожей, в «пламенно-темном озарении» ее фигуры, он вдруг понял, что она его ждала. Так случилось то, что и должно было рано или поздно случиться…
О готовности молодой бабы к соитию говорят ее босые ноги, раздвинутые колени, покрасневшее лицо и возбужденный голос.
Нет, автор не описал нам процесс половой близости (это тайна двух людей). Но и без описания ясно, что это было физическое насилие, с одной стороны, и нравственное падение, с другой. По-другому не бывает.
Автор описывает, свои противоречивые переживания после произошедшего. С одной стороны, ужас, как будто им совершено что-то преступно-постыдное (чуть ли не убийство), а с другой, – ликование и торжество победителя. Всю ночь он мучился сомнениями и страхами, но утром страх прошел, его даже охватило «чувство мужской гордости», и он стал задуматься, как вести себя дальше.
Человек постоянно переоценивает сексуальный поступок, который не укладывается в правила его прежней жизни и который совершил, поддавшись половому влечению. Но в борьбе рассудка и полового чувства побеждает чаще всего половое чувство по той простой причине, что его невозможно отменить, его можно только исчерпать. И если этого не сделать, замучит другое чувство – чувство сожаления. Горькую чащу порочной любви, если она уже случилась, лучше испить до конца, чтобы больше не пить никогда.