40 СВЕВА – ДИТЯ АФРИКИ
Paulo, – said Mirimuk, - Paulo ni mama mzee. Пауло, - сказал Миримук, - Пауло – умная старая женщина.
Комната Эмануэля, находившаяся за моей спальней в Кути в самом конце коридора, всё ещё была заперта. Ночью там раздавался странный шорох, и я подозревала, что летучие и домашние мыши начали там гнездиться, поскольку их там никто не беспокоил. Эмануэль был очень аккуратен, и ему бы не понравилось, если бы кто-то переворошил и испортил его вещи. Я знала это, но любое вторжение казалось мне осквернением его памяти. Здравое влияние Робина помогло мне избавиться от многих теней прошлого, и однажды я решила, что настало время пойти и вновь открыть эту комнату.
Толчком к этому действию было моё решение завершить дело, начатое Эмануэлем. Обсуждая с Йэном проблемы носорогов, я вспомнила адресованное Майклу Верике письмо, найденное мною в дневнике Эмануэля на следующий день после похорон, в тот день, когда мы выпустили всех змей. Дневник по-прежнему лежал на столе. Замок слегка заржавел, но дверь открылась довольно легко. Густой, почти осязаемый, сладковатый запах змеиных кож и крысиного помёта ударил мне в нос уже на пороге. Я открыла окна, и солнце вновь осветило ряды уже покрытых пылью книг и его любимые предметы. Пол был усеян обрывками змеиных кож и покрыт пылью. В углу висел пчелиный улей. По неизвестной причине эта комната всегда нравилась пчёлам.
В свете солнца стала видна появившаяся кое-где плесень. Жужжали потревоженные насекомые. Я села за письменный стол Эмануэля и открыла его дневник. Он был в пыли, но не испорчен. Я нашла письмо к Майклу там, где я его оставила, и снова прочитала его. Эмануэль пригласил Майкла приехать и погостить у нас, и я решила исполнить его желание. Я написала письмо Майклу в Момбасу, где он работал тренером сторожевых собак в службе безопасности фабрики. Я объяснила ему, что случилось с Эмой и пригласила его приехать тем не менее в Лайкипию, чтобы увидеть носорога, поскольку таково было желание Эмы. Спустя несколько дней я получила его ответ:
… я очень уважал его и восхищался им… Я потрясён тем, что судьба не позволила нам встретиться… чувство утраты останется со мной до конца моих дней. Я всегда буду думать о нём и сохранять память о нём через любовь к природе. Мне хотелось бы выразить моё уважение к нему, посетив его могилу, когда у меня будет возможность получить несколько свободных от работы дней… Пожалуйста, пишите мне. Ваш Майкл.
Это стало началом переписки, длившейся месяцами, и началом дружбы, которая продлится всю жизнь. Когда Майкл, наконец, получил отпуск, я встретилась с ним в офисе Ричарда Лики в Национальном музее, и мы поехали на ранчо. Для него это было открытием нового мира: красивое частное владение, где люди заботились о дикой природе и где животные благоденствовали. Майкл был серьёзным молодым человеком в очках. В его речи звучало воодушевление. Ему была присуща душевная чистота, идеализм, стремление упорно трудиться, чтобы его мечта стала реальностью. Он мне сразу понравился, я увидела его потенциал: он не только решил посвятить свою жизнь спасению дикой природы, в особенности носорогов, но он был африканцем, и не принадлежал ни к одной из организаций. В мире сохранения природы, где в основном доминирующее положение занимают доктора философских наук, состоящие на оплачиваемых должностях, идеализм и приверженность Майкла любимому делу - явление редкое и очень ценное. Он имел возможность обращаться со своими идеями к людям своей расы, кому в конечном итоге и была доверена судьба жизни диких животных Африки. Он мог стать их героем, вдохновлять их, говорить на доступном им языке. В то время, когда постоянно появлялись сообщения о том, что Кения истребляет своих животных, он был кенийцем, которого можно было приводить в качестве положительного примера, как человека, делающего нечто экстраординарное ради спасения животных.
Несколько лет спустя Майкл, действительно, пройдёт пешком всю Восточную Африку, а затем и Европу. Он соберёт огромную сумму денег для сохранения численности носорогов, и станет известной личностью. Контакта с ним будут искать высокопоставленные и влиятельные люди, он будет фаворитом средств массовой информации и заслужит всеобщее уважение. Став обладателем призов и наград, он объездит весь мир, но останется по-прежнему простым человеком, сохранит верность своим старым друзьям и своему делу. Когда у него родилась дочь, он назвал её Акацией в честь дерева, растущего на могиле Эмануэля. И всё это началось с того первого визита.
Как я и ожидала, он был очарован Лайкипией. Когда через три недели он уехал, увидев своего первого носорога, названного в его честь Майклом; поймав и отпустив гигантского питона, как сделал бы Эмануэль; мы уже были друзьями. Через несколько дней он написал мне:
Я навсегда сохраню память о Лайкипии. Я буду мысленно представлять её, я буду слышать пение её птиц, где бы я ни оказался. Я был в восторге от безмятежности её окружающей среды. Для меня – это рай, оазис любви и надежды… С огромной любовью, Майкл.
В письме был Р.S.: Он не присутствовал там, чтобы показать мне эти места. Но его дух был повсюду. У каждого должен быть свой герой. Мой – это он.
P.P.S. Я намеренно оставил мой пояс и ёмкость для воды, чтобы, когда я буду вспоминать о них, на меня нахлынули воспоминания о Лайкипии и вновь разожгли мой интерес.
Дни уплывали один за другим, как облака, превратившись внезапно в годы.
Дерево на могиле Эмануэля, питаясь тем, что когда-то было его телом, росло крепким и высоким в тени дерева Паоло, их ветви касались друг друга и переплелись, словно они держались за руки. Птицы-ткачики построили гнёзда на дереве Паоло. На бледные бархатистые цветы слетались пчёлы, принося их пыльцу в улья, находящиеся за нашим домом. Мы ели этот мёд за завтраком, а когда на наших деревьях появились первые стручки и семена, мы со Свевой распространили их по территории ранчо, привезли эти семена в Найроби, чтобы посадить их там. Мы дали много семян Майклу Верике, задумавшему рассадить местные деревья на пустынных землях рядом с Момбасой. Нам доставило огромную радость сознание, что их тела, теперь уже в другом обличье, действительно возвращались на землю Африки и к нам.
Свева росла высокой, длинноногой, гармонично грациозной, лучезарной и нежной, жизнерадостной и умеющей сострадать другим людям. Все обожали её за её обаятельную манеру поведения. Она полностью оправдала данное ей прозвище - Makena – Счастливая. В Свеве была спокойная зрелость, такая же, как у Эмануэля, хотя во многом они были разными. Она была более развита физически, чем он, и имела более открытый характер. В её длинных волосах цвета тёмного золота проблескивали серебристые пряди. Глаза по-прежнему поражали необычайно глубокой синевой. За исключением её маленького носа, не имевшего ничего общего с римским профилем её отца, она была абсолютной копией Паоло: по её манере ходьбы, по бронзовому оттенку её кожи, по широкому шагу бегуна, по её улыбке, по её гримасам и по её музыкальному дару.
По утрам, когда светило солнце, она ездила по ранчо верхом на своем жеребце по кличке Бой или на верблюде Келеле. После того необъяснимого инцидента, когда она упала в бассейн и самостоятельно выбралась из воды, не умея плавать, она стала очень хорошей плавчихой, чувствовавшей себя в воде так же свободно, как Паоло.
Свева была очарована жизнью дикой природы. Её наставником был Миримук, и с самого детства она изучала жизнь буша, как африканский ребёнок. С того момента, когда Миримук впервые увидел Свеву, младенца, которому было всего несколько дней, она стала для него “Paulo”, и его привязанность к ней была трогательной и безграничной.
Она отвечала ему взаимной привязанность со свойственным ей естественным тактом. Их связывала общая любовь к стране и к обитающим здесь существам.
Когда у нас не было гостей, мы, Миримук, Свева и я, часто проводили ночи на природе, как мы делали это в прошлом с Паоло. Мы находили какое-нибудь место с видом на плотину или на долину и разжигали костёр из сухих корней лелешвы. Миримук сидел со Свевой и рассказывал ей истории народа туркана, говорил о Паоло, об их охотничьих приключениях из прошлой жизни. Старик в зелёной форменной одежде с видавшим виды ружьём .303 и светловолосая маленькая девочка со сверкающими, как морская гладь, синими глазами. Я смотрела на них в непроглядном мраке африканской ночи. Игра оранжевых языков пламени костра отражалась на слоновой кости её волос и на золотистой коже. Они держались за руки, смеялись и перешептывались. Старый и молодая, два мира, сходившиеся вместе в полном взаимном понимании в этом уголке древней Африки, где все остается таким же, как было прежде. Я вновь ощущала, что мне выпала редкая привилегия вот так жить здесь, давать дочери Паоло возможность приобретать такой уникальный жизненный опыт и воспоминания, которые навсегда останутся с ней и сделают её особенной.
В одну из таких далёких теперь ночей мы сидели, сжавшись, втроём в убежище, сооружённым днём Миримуком вместе с Гариша. Я держала Свеву за руку, и мы наблюдали, как всего в нескольких ярдах от нас огромный леопард взбирался на акацию, где ему в виде приманки была оставлена овца. Ветка под его весом хрустнула, подняли крик цесарки, и в свете полной луны возник чёрный силуэт. Свева, которой было всего шесть лет, не произнесла ни звука, не испугалась, оставалась сдержанной и спокойной, будто была гораздо взрослее. Она сдержала дыхание, сжала мою руку и навсегда вобрала в себя эту сцену. На следующее утро Миримук прокомментировал это происшествие: “Paulo, - он ласково прикоснулся к её голове,- Paulo ni mama mzee”. Это был самый большой комплимент: «Пауло – умная старая женщина».
Воспоминания возникали самым неожиданным образом в самых неожиданных местах, заставая меня врасплох.
Однажды я поехала во второй половине дня в Пембрук, чтобы забрать из школы сына Колина Эндрю, замечательного маленького мальчика, любимого компаньона Свевы, чтобы привезти его на каникулы в Лайкипию.
Впервые за много лет я вошла внутрь, чтобы показать Свеве школу, где учился её брат. Там всё так же пахло мылом с карболкой, и всё показалось мне каким-то маленьким.
Ощущая болезненный спазм в горле, я искала Эндрю и в то же время автоматически, с отчаянной надеждой, искала глазами среди мальчиков этого нового поколения учеников худенького маленького мальчика с серьёзными глазами, с прямой чёлкой светлых волос, бывшего когда-то моим, мальчика, чья тень всегда будет мелькать среди выросших и ушедших детей. Серая униформа делала всех мальчиков такими же похожими друг на друга, как похожи муравьи, снующие в муравейнике, а свет, проливающийся сквозь витражные стёкла маленького храма, создавал эффект аквариума.
Блестящая медная пластина, расположенная на стене у самой входной двери храма заставила моё сердце замереть и сжала моё горло новой болью воспоминания: в коротком ряду имен под надписью: « Любим и помним» я с удивлением и потрясением прочитала:
ЭМАНУЭЛЬ ПИРРИ-ГОЛМАНН
1975 - 1978
Три драгоценных года его жизни были выгравированы здесь навсегда на всеобщее обозрение.
Все друзья Эмануэля из Пемброка и из Хиллкреста в основном уехали учиться в разные страны, что сделал бы и он, но они начали возвращаться, и некоторые из них помнили нас, и рано или поздно вновь появлялись на пороге нашего дома.
Как-то в полдень на моей подъездной аллее в Найроби остановился новый «мерседес», и серьёзный, высокий, стройный, элегантно одетый молодой человек с усами и в очках, улыбаясь, направился мне навстречу. Он был индийцем, и я смутно помнила, что встречалась с ним раньше. « Я – Мукеш» , - приветливо сказал он, - неужели, вы меня не помните»? Я, конечно же, помнила его. Он очень изменился по сравнению с худеньким одноклассником Эмы, входившим в число его лучших друзей. Он завершил своё образование в Англии, и собирался работать в семейном бизнесе в Кении. На меня произвели большое впечатление его учтивость и зрелость, как и его искреннее участие, приведшее его много лет спустя к моей двери, чтобы «выразить своё уважение». Мукеш стал постоянным гостем. По меньшей мере, дважды в неделю он заезжал, чтобы увидеться с нами по дороге домой с работы. За чашкой ароматного чая, настоянного на травах, мы говорили об Эмануэле, о будущем Мукеша, о его интересе к воздухоплаванию, о жизни и смерти, об индийской философии его предков, которая меня всегда интересовала. Он часто приносил Свеве маленькие подарки – любимые ею индийские сладости. Он проявлял беспокойство, если ей нездоровилось, он давал мне деловые советы. Я полагалась на его дружбу и в известном смысле приняла его как вновь обретённого сына. Он всегда приезжал в Лайкипию на годовщину смерти Эмануэля, присоединяясь к группе наших друзей.
С тех пор как соприкоснулись вершины их деревьев, годовщины Паоло и Эмануэля мы отмечали совместно в один из выходных дней, наиболее близких к их датам. Как всегда друзья приезжали и прилетали. Мы располагались вокруг покрытых цветами могил. И теперь уже повзрослевшая Свева вставала с двумя бокалами шампанского в руках и разбивала их о могильные камни в качестве тоста. Она приняла на себя эту ответственность со свойственным ей во всём тактом. Прямая и миловидная, она стояла в свете костров, как всегда горевших в ночи. Тихим голосом, который могли расслышать только я, Ванджиру и немногие сидящие совсем рядом, она прошептала: « Папа Паоло, Эмануэль, я скучаю о вас и я люблю вас, я люблю вас и буду любить всегда.» Крайне взволнованная этим смелым действием, она спряталась рядом со мной в тени дерева.
В ночь после годовщины Эмануэля, я, направляясь в спальню Свевы, чтобы пожелать ей доброй ночи, была вдруг охвачена грустью и ощущением одиночества. Я положила голову на широкое плечо Ванджиру, как я делала это иногда, и поцеловала её свежую щёку. Расхрабрившись и расчувствовавшись, под воздействием тех же самых эмоций, а, возможно, и после непривычного для неё бокала шампанского, Ванджиру посмотрела на меня добрыми материнскими глазами и сказала, почти застенчиво: «Gina yangu… Gina yangu si Wanjiru… gina yangu ni Gallman». (« Моё имя не Ванджиру. Моё имя - Голлман»). Я была тронута и восприняла её слова как большую честь. В тот момент именно такие слова были для меня самыми ценными.
«Дорогая Куки, - написала мне Ориа, - маленькая девочка в белом платье сидела освещённая луной, на камне в тени дерева и смотрела на свою мать темно-синими глазами. Могильный холм отделял от них её брата. Вокруг несли стражу пять языков пламени. Ветер напевал свою песню. Ни у одной другой девочки нет отца и брата, представленных камнями и деревьями. Сможем ли мы быть когда-нибудь такими, какими мы были прежде? Сможем ли мы когда-нибудь забыть? Что-то произошло со всеми нами. Ощутив твою боль, потеряв их, мы стали лучше.