— Господи, да что ж ты творишь-то, окаянная! — надрывный старческий голос эхом разносился по подъезду. — Я ж тебя растила, на руках носила...
Бам!
Звук захлопнувшейся двери оборвал причитания, но даже сквозь толщу дерева слышались приглушённые всхлипывания. Нина Петровна, соседка с четвёртого этажа, замерла на лестничной клетке, прислушиваясь к звукам за дверью квартиры номер 37. Сердце защемило — который раз уже становится она невольным свидетелем этих ужасных сцен.
Всего каких-то пятнадцать лет назад в этой квартире жила совсем другая жизнь. Нина Петровна прекрасно помнит, как Михал Степаныч, царствие ему небесное, внучку на санках катал во дворе. Кряхтел, но катал — любил девчонку без памяти. Да и как не любить? Аленка, кудрявая, щекастая, глазищами синими хлопает, смеётся заливисто — солнышко, а не ребёнок.
— Ну что, соседушка, полюбуйся на мою красавицу! — говорил, бывало, Михал Степаныч, встречая Нину Петровну у подъезда. — Вот вырастет — всем на зависть будет!
И ведь как в воду глядел старик — выросла красавица. Только красота эта... Нина Петровна тяжело вздохнула, медленно поднимаясь по ступенькам. Ноги уже не те, да и годы берут своё, но мимо этой квартиры она теперь старается проходить медленно — вдруг помощь понадобится?
А ведь всё так хорошо начиналось... Когда дочь Михаила Степаныча и Анны Васильевны, Светлана, забеременела, радости стариков не было предела. Правда, отец ребёнка, Игорь, особым постоянством не отличался — то появлялся, то исчезал, но они надеялись, что рождение малыша всё изменит. Не изменило.
Светлана, едва оправившись после родов, заявила, что материнство — это не её путь, оставила новорождённую Аленку в роддоме и укатила в неизвестном направлении. Игорь к тому времени уже давно спился и пропал где-то на просторах необъятной родины. Стариками овладело отчаяние — как же так? Но Михал Степаныч, человек железной закалки, решительно заявил:
— Не бывать тому, чтобы наша кровиночка в детдоме росла! Возьмём опеку, Аня. Справимся.
И ведь справлялись поначалу, да ещё как! Михаил Степаныч работал на заводе мастером, получал неплохо. Анна Васильевна, хоть и на пенсии, подрабатывала вахтёршей в школе. Жили не шикарно, но на жизнь хватало. Даже умудрились двушку купить в соседнем районе — всё для Аленки старались, чтоб было куда податься, когда вырастет.
Девочка росла смышлёной, в садике воспитательницы нахвалиться не могли — и рисует хорошо, и стихи легко запоминает, и с детьми ладит. Вот только характер... Нина Петровна помнит, как уже тогда проскальзывали тревожные нотки в голосе Анны Васильевны:
— Знаешь, Петровна, странная она у нас какая-то. Вроде и ласковая, а как чего захочет — хоть из кожи вон вылези, а подай. И не успокоится, пока своего не добьётся. Вчера вот конфету перед сном просила, я отказала — так она полночи ревела, пока не дала. Миша говорит — избаловали мы её...
Может, и избаловали. А может, гены взяли своё — кто ж теперь разберёт? Но чем старше становилась Аленка, тем явственнее проступали в ней черты, от которых у стариков сердце кровью обливалось. В школе училась через пень-колоду, огрызалась на замечания, дружила с самыми отпетыми хулиганами.
Михаил Степаныч пытался держать внучку в ежовых рукавицах — и ругал, и наказывал, и пряником заманивал на путь истинный. Какое-то время получалось: Аленка деда побаивалась, к его слову прислушивалась. Но пять лет назад случилось непоправимое — слёг Михаил Степаныч. Инсульт приковал его к постели, а через полгода увёл в мир иной.
Вот тут-то всё и покатилось под откос...
В этот момент из-за двери квартиры номер 37 донёсся звон разбитого стекла и отчаянный крик Анны Васильевны:
— Алена! Доченька! Не надо!..
Нина Петровна замерла на полпути между этажами, чувствуя, как предательски дрожат руки. Сколько ещё может продолжаться этот кошмар? И ведь самое страшное — она прекрасно помнит, как всё начиналось после смерти Михаила Степаныча...
Аленка словно с цепи сорвалась. В семнадцать лет бросила школу, заявив, что "образование — для лохов". Анна Васильевна пыталась образумить внучку:
— Аленушка, милая, ну как же без образования-то? Дед бы этого не одобрил...
— А дед умер! — огрызалась девушка, подводя густо накрашенные глаза. — И нечего им попрекать! Сама разберусь, как жить.
"Разбиралась" она своеобразно. Дни напролёт пропадала неизвестно где, возвращалась за полночь, от неё разило сигаретами и спиртным. А потом начала водить собутыльников — прости господи, иначе и не назовёшь эту публику. Анна Васильевна только крестилась, глядя на размалёванных девиц и бритоголовых парней с мутными глазами.
— Что, бабка, не нравится? — хохотала Аленка, закидывая ноги на журнальный столик, который дед когда-то своими руками реставрировал. — А мне фиолетово! Моя хата — что хочу, то и ворочу!
Нина Петровна, случайно встретив соседку у мусоропровода, ужаснулась произошедшей в той перемене. Анна Васильевна осунулась, под глазами залегли глубокие тени, руки мелко подрагивали.
— Вась... — прошептала старушка, нервно комкая в руках платок. — Не знаю, что и делать. Пенсию всю отбирает, говорит — ей на жизнь надо. А какая жизнь? Водка да гулянки. Я уж и в церковь хожу каждый день, молюсь... Видно, грехи наши тяжкие так отзываются.
А потом начались побои. Первый раз это случилось, когда Анна Васильевна отказалась отдать отложенные на похороны деньги. Аленка, пьяная в стельку, размахнулась и ударила бабушку по лицу:
— Ты что, старая карга, совсем оборзела?! Я есть хочу, а ты деньги на похороны копишь?!
С тех пор это стало регулярным. Нина Петровна слышала крики, звуки ударов, глухие рыдания... Несколько раз порывалась вызвать полицию, но Анна Васильевна умоляла этого не делать:
— Не надо, Ниночка, христом богом прошу! Она же внучка моя, родная кровиночка... Может, одумается ещё?
Но Аленка не одумывалась. Наоборот, с каждым днём становилось только хуже. Однажды она заявилась домой с каким-то потрёпанным мужиком лет сорока:
— Знакомься, бабуль! Это Серёга, мой новый парень. Он риэлтор! — глаза её лихорадочно блестели. — Говорит, если продадим квартиру, можно кучу бабла поднять! А ты что думала — будешь тут одна прозябать? Давай-ка документы готовь!
Вот тут-то и выяснилось, что Михаил Степаныч, царствие ему небесное, не зря прожил жизнь с умом. Перед смертью успел оформить квартиру на жену, а не на внучку. Аленка рвала и метала:
— Да ты... да вы... Ваще берега попутали, что ли?! Всё себе захапать решили?!
Серёга, кстати, быстро слинял, как только понял, что наживиться не удастся. А вот Аленка осталась — и словно с цепи сорвалась окончательно.
Били уже видимые уроки природы — весна медленно, но верно вступала в свои права. По вечерам во дворе собирались стайки щебечущих подростков, молодые мамы выгуливали колясочников, старушки на лавочках грелись в последних лучах солнца. Только окна квартиры номер 37 словно заледенели изнутри.
Нина Петровна не выдержала, когда услышала, как Аленка орёт на всю лестничную клетку:
— Сдохнешь скоро, старая кошёлка! И квартира моя будет! Всё равно моя будет!
Позвонила в дверь, дождалась, пока откроют:
— А ну-ка, девка, послушай меня...
Аленка, растрёпанная, с размазанной тушью, попыталась захлопнуть дверь, но соседка успела поставить ногу:
— Не торопись. Значит так: ещё один крик услышу, ещё один синяк у Анны Васильевны увижу — сразу в полицию. И не посмотрю, что ты ей внучка. Поняла?
Подействовало. Ненадолго, правда. Аленка исчезла на пару недель — видать, к очередному хахалю укатила. Анна Васильевна немного воспряла духом, даже румянец на щеках появился. Но недолго музыка играла...
Вернулась внучка в самом что ни на есть боевом настроении. И понеслось... В тот вечер Нина Петровна как раз собиралась идти в магазин за хлебом, когда услышала дикий крик из соседней квартиры. А потом что-то грохнуло — да так, что люстра на потолке закачалась.
Не помня себя, Нина Петровна бросилась к двери соседей. Звонила, колотила что было сил — никто не открывал. Только стоны доносились из-за двери, да какое-то невнятное бормотание. Руки тряслись, когда набирала номер экстренных служб.
Потом всё завертелось как в тумане: приехала скорая, следом полиция. Аленку скрутили прямо на месте преступления — та даже не сопротивлялась, сидела на кухне, тупо уставившись в одну точку. А Анну Васильевну увезли с переломом запястья и сотрясением мозга.
В больнице старушка пролежала почти месяц. Нина Петровна навещала её каждый день, приносила домашние котлетки, свежие яблоки. Постепенно Анна Васильевна начала оживать — и физически, и душевно. Только вот возвращаться домой категорически отказывалась:
— Не могу я больше, Ниночка... — говорила она, теребя больничное одеяло дрожащими пальцами. — Сил моих больше нет. Страшно мне...
И тут Нина Петровна решилась:
— А что если... — начала она осторожно, — что если в дом престарелых? У меня племянница в соцзащите работает, говорит, есть хорошие места. Уход, питание, своя комната...
Анна Васильевна заплакала — тихо, беззвучно. Слёзы катились по морщинистым щекам, капали на белоснежную больничную простыню:
— Грех-то какой... Родную внучку — и так... Михаил Степаныч, поди, в гробу переворачивается...
— Да полно тебе, Васильевна! — всплеснула руками соседка. — Какой грех? Жить тебе надо! А эта... — она осеклась, подбирая слова. — Бог ей судья. Не сложилось... Ты своё пожила, настрадалась. Пора и о себе подумать.
Через неделю Анна Васильевна переехала в светлую комнату на втором этаже уютного пансионата в пригороде. Нина Петровна помогла собрать вещи, упаковать самое необходимое. Аленка, когда узнала, примчалась в пансионат — глаза бешеные, в руках смятая пачка сигарет:
— Ах ты, старая ведьма! Сбежать решила?! А кто за квартиру платить будет?!
Но тут её быстро приструнили — охрана в пансионате оказалась серьёзная. Больше она не появлялась.
... Прошёл год. Нина Петровна регулярно навещает подругу — благо, автобус ходит прямо до ворот пансионата. И каждый раз поражается произошедшей в той перемене. Анна Васильевна словно помолодела: щёки порозовели, в глазах появился давно забытый блеск. Она даже в кружок рукоделия записалась — вяжет симпатичные салфетки для столовой.
— Знаешь, Ниночка, — делится она как-то за чаем с печеньем, — я ведь только сейчас поняла: нельзя жить чужой жизнью. Мы с Мишей так старались Аленку спасти, всю душу в неё вложили... А может, не надо было? Может, пусть бы всё своим чередом шло?
— Да кто ж теперь разберёт, Васильевна... — вздыхает Нина Петровна, помешивая ложечкой крепкий чай. — Вы-то всё правильно делали — по совести, по-людски. А что не вышло... Так ведь всякое в жизни бывает.
За окном шелестят молодой листвой берёзы, щебечут птицы. В пансионате пахнет свежей выпечкой и чистотой. Анна Васильевна достаёт из тумбочки недовязанную салфетку:
— Глянь-ка, какой узор придумала! Завтра на выставку понесу — у нас тут каждый месяц выставка работ. В прошлый раз моя салфетка первое место заняла!
И глаза её светятся таким искренним счастьем, что у Нины Петровны сжимается сердце. Вот ведь как бывает — всю жизнь человек положил на других, а счастье нашёл, только когда о себе подумал...
А квартиру в соседнем районе Анна Васильевна всё-таки продала. Молодой семье с двумя детьми. Деньги положила на счёт в банке:
— Пусть лежат. Мало ли что в жизни случится... Может, одумается девка когда, помощь понадобится.
Но пока Аленка не одумалась. Говорят, связалась с какими-то тёмными личностями, промышляет по мелочи. Анна Васильевна молится за неё каждый вечер — в пансионате есть маленькая часовня. Молится и плачет украдкой. Всё-таки кровь — не водица...
А по вечерам собираются в уютной комнате отдыха постояльцы пансионата. Пьют чай, делятся историями, вспоминают прожитые годы. И часто можно услышать, как Анна Васильевна негромко напевает старую колыбельную — ту самую, что когда-то пела маленькой Аленке:
"Баю-баюшки-баю, Не ложися на краю..."
Только теперь в этой песне больше светлой грусти, чем горечи. Видно, правду говорят: время лечит. Да и покой — тоже лекарство, порой самое действенное...
И каждый раз, возвращаясь домой по вечерней дороге, Нина Петровна думает о превратностях судьбы. О том, как иногда самые благие намерения оборачиваются совсем не тем, чего ждёшь. И о том, что счастье — штука странная: иногда его находишь совсем не там, где искал. А ещё о том, что любовь... Любовь бывает разной. И порой самая большая любовь — это отпустить и дать человеку жить своей жизнью.
Даже если эта жизнь совсем не такая, какой ты её себе представлял.
***
Уважаемые читатели, как Вы думаете почему Алена выросла такой жестокой? И как бы Вы поступили на месте её бабушки?
Интересные рассказы: