— Охуенно, когда ты возишься со своими деревьями, рыбами. Ещё дрова очень красочно рубишь. Наполненно, я бы сказал. Драматично. И бабы твои, и звери. Всё живое, позвякивает, но пойми… Сейчас надо по-другому. Я будто в болоте вязну. Ты вообще знаешь, что текст можно делить на абзацы?.. Главы, там. У тебя же, блин, простыни текста! Строчки друг на друга налезают, перескакиваешь с одного на другое. И не подумай, что я критикую. Повторюсь, ты крепко и хорошо пишешь. По-своему. Но не забывай, и для кого. Знаешь, что сейчас у всех на уме? Комфорт! Всё должно быть казуальным. Люди больше не стараются. Вообще перестали. Если что-то заставляет их ёрзать, напоминая о геморрое, то они от этого отказываются. И нельзя их винить. Литература больше не алхимия в попытке выплавить душу. Надо приспосабливаться. Мы работники сферы развлечений, дружище. Надо приспосабливаться...
— За борта держись, — Архаров шагает за борт и рывком затаскивает лодку с Журавлёвым на берег.
Журавлёв приехал вчера. Долго переписывались. Редактор одного из питерских издательств. Первым напечатал Архарова и сейчас занимается продвижением его текстов. Захотел увидеться воочию, да и на глушь, из которой вдруг невзначай выпростался Архаров, посмотреть.
— Ты не видишь перспективы. Картины в целом. Конечно, у тебя тут просторно, — оглядывается на пошатывающееся озеро Журавлёв. — Трудно, живя в этом, предполагать, что читают тебя… ну, например… в метро с экрана взятого в кредит айфона, при этом поёживаясь от дышащего на ухо извращенца. Или в офисном сортире под сводящую с ума музычку, нащупывая отсутствующий рулон. Или в новеньком Бентли, одной рукой перелистывая, другой поддавливая на голову бляди. Эффект новизны и экзотики проходит, и люди хотят, чтобы не только про дебри и про то, как глядит лось, привалившись простреленным боком к сосне. Хотят, чтобы и о них. Чтобы помог нащупать рулон и пояснил дурище, что такое ритм.
— Прихвати удилища, сети приберу.
Архаров смотрит на хмурое небо, понимая, что дождь затянется и прольётся на редактора в том числе. Придётся укрывать Журавлёва и подолгу, не отвлекаясь, оставаться с ним наедине.
— Была одна поэтесса. Из такой же глуши, только с юга. Я к ней приехал, вот как к тебе сейчас, и чуть обратно сразу не сорвался. Представь себе нечто в очочках, в чём-то несуразном, типа бабкиной шали, под чем вообще не разберёшь, что там, блина. То есть обычно ведь сразу по-мужски понимаешь — стоит оно того или нет. Но стишки у неё при этом были, знаешь, такие сочащиеся, влажные. Я задержался, попил с ней. Прикинь, жила на берегу моря, а с детства на пляж не ходила. Никуда вообще не ходила. Это стало делом принципа. Напоил и затащил на ночное взморье. Когда разделась — не пожалел, что остался. Если назову её имя, сразу поймёшь, о ком я. Первая московская поэтесса сейчас. Правда, облядилась в процессе и, наверное, сопьётся, но...
— Ты меня выебать приехал?
Журавлёв отвлекается от зарябившего мелким крапом озера, недоумевая, а затем прыскает со смеху:
— Ах-ха-ха… хах… отлично, блин, хорошо. Не, чувак, не всё, что говорят о городе трёх революций, правда. Хотя… кого я обманываю, ах-хах. Но я тут не за этим. Я приехал помочь. Я же, типа, золото мою. Нахожу его, очищаю от всего лишнего: мусора там, соринок-былинок, медвежьего кала. Очищаю и продаю.
— Баня ближе к вечеру, пока уху заправлю.
Журавлёв кивает, неуклюже пристраивая удилища под навес. Когда отворачивается, те заваливаются и бьют его по спине. Махнув рукой, идёт к Архарову, который на камне режет щучьи головы. Редактор застывает. Вид крови задерживается в его глазах тревожным восторгом.
— А ещё диалоги. Это, брат, тренд. Чем больше болтовни, тем лучше. А у тебя с этим, прямо скажем, негусто. Слёт глухонемых, ёмана. Понятно, что герои твои диковаты, но не совсем же неандертальцы. Вот и пьют, и бабьём не брезгуют, но всё это в какой-то удушливой немоте. Гаркают, как допотопные… нож, там, передай… заходи на кабана. Гоги и Магоги. Тебе бы их разговорить. Пускай поплачутся, что ли, поматерятся, поюморят. Чем гуще и забористей, тем лучше. Да и объём так легче нагонять. Пару абзацев экспозиции, пятьдесят страниц болтовни — и готов сценарий для «мыла». Так все сейчас пишут.
Архаров кидает рыбьи потроха в костёр. Журавлёв вздрагивает от шипения вскипающей крови. Разливает водку по кружкам.
— Давай, брат, за север… а где мы, кстати?
— Нигишламбское.
— Нигиш... как, бля?
— Нигиш-ламбское.
— Короче, вот за то, что ты сказал. Красиво у вас тут, умеешь передать. Меня-то, если по чесноку, день на третий в таких местах подташнивать начинает. Слишком просторно и свежо. А мне, брат, смога и пробок подавай. Надо и тебя в столицу затащить. Чтоб надышался. Городская проза и продаётся лучше. Подумай над сюжетцем, как один из твоих леших в город попадает. Кто кого поломает, а?!. Кто кого?!.
Архаров выпивает и, вытянув руку, ловит первые крупные капли. Журавлёв, присматриваясь к его беспокойству, шумно занюхивает луковым пером.
— В дом иди, сильно польёт, — Архаров накрывает котелок.
— Думаешь?.. Вроде и не каплет.
Архаров набрасывает на плечи дождевик, и начинается ливень.
— А ты как же?! — Посошком замахивая водку, бежит к веранде Журавлёв.
— Нормально!.. Доварить надо!.. — отбалтывается Архаров, подбрасывая чурки потолще.
Тихо улыбается, помешивая варево, и с удовольствием курит, прикрывая сигарету козырьком пальцев. Какое-то время редактора не слышно. Только перестук капель по дну перевёрнутой лодки.
Журавлёв потерянно прохаживается по веранде. Доискивается взглядом ответного взгляда Архарова, ждёт, когда тот обернётся. Архаров не оборачивается, и Журавлёв перекрикивает дождь с крыльца:
— А ещё баб надо побольше! У тебя они есть, но слишком редкие, заповедные. Фестиваль сосисок какой-то. В твоих текстах зашли бы такие, знаешь, кровь с молоком, ухватистые, с грудями медными, поразвязней. Ну, как та, что Веничку в Петушках ждала. Помнишь?.. С косой до жопы. Пускай лесовики твои возвращаются в свои берлоги к тёплому межножью и безмолвно так, со смыслом, спариваются. Ты меня слышишь?!.
Архаров неопределённо поднимает ложку.
— И, не поделив межножье, гоняются друг за другом по лесам с берданками. Такую драму, чувак, можно замутить. С мясом, кровью, сексом. Не забывай, что женщины и читают больше. Это надо всегда в уме держать.
Архаров с сожалением оглядывает беспросветный горизонт и с котелком идёт к дому.
— Опять же, деньги. Сейчас только бабки людей волнуют. И тех, у кого их нет, и тех, у кого их хоть жопой жуй. Люди убиваются из-за них, убивают. В твоих же иноках это не прослеживается. Скажешь, что в глуши всё по-другому? И так всё под рукой? Может... но всегда кто-то хочет большего. Вот ты хочешь?! Хочешь?! А?!
Редактор подначивает Архарова, зачерпывая щучий бок. Архаров натянуто улыбается, чуть кивая.
— Надо бы тебя по премиям повозить. Это тоже отдельная тема. Для первой книги нет лучше рекомендации. Но там столько шкурных интересов, брат. Целые группировки. Некоторые, особенно хитровыебанные, только на премии и работают. Сочинение на тему, так сказать. Однодневки в основном, но кому, блина, не насрать. И так читают мало, так хоть копеечку. Домой вернусь, прошерстю календарь.
Под уху выпивают много. Журавлёва повело. Его речь замедляется, скатываясь в полутона. Архаров решает не дожидаясь вечера заправить баню. В парной их ещё сильнее развезёт, и, опять же, сколь угодно часто можно отлучаться на пригляд.
Баня за домом. Печь чадит при растопке. Журавлёв заглядывает в парилку, где Архаров на корточках в дыму. Надсадно закашлявшись, редактор исчезает. Архаров хмельно улыбается, не спеша с раскрытием поддувала.
— А политика?!. Как у тебя с ней?!. — доносится из-за двери голос Журавлёва. — Сейчас не важно, кто что пишет, важно мнение о текущем моменте. Только оно, блядь, и важно. Но там всё зыбко. Разные лагеря… цареёбы, совкодрочеры, либерасты... надо аккуратно. Ни нашим ни вашим, так сказать. Ты по виду скорее к почвенникам, деревенщикам, от сохи. Этакий правдоруб из народа. Посоветуюсь с прошаренными людьми, и определимся, как получше тебя презентовать.
Вскрикивая и пригибаясь, редактор забегает в парилку. Телосложение у него поджарое, с небольшим выпуклым пузцом. Мягкий от дорогого заграничного солнца загар контрастирует с мерцающей в полутьме бледностью жилистого тела Архарова.
Он сидит на верхнем полоке, запрокинув голову и прикрыв глаза. Журавлёв было взбирается к нему. Но, недолго поёрзав, сползает сначала на средний, а потом и на нижний ярус. Пробует заговорить, но раскалённый воздух запирает. Архаров плещет на камни. Журавлёв шарахается от брызг, а затем и вовсе, пригибаясь, сбегает.
Вдоволь напарившись, Архаров выходит в предбанник и видит редактора храпящим с полотенцем на голове. Архаров открывает дверь парилки и выпускает плотный пар. До ночи тепло не уйдёт, и Журавлёв не застудится.
Прихватив сигареты, Архаров выходит под дождь. Осень в этом году утверждает сама себя, без раскачки и с самого сентября выхолащивая остатки лета. Архарову нравится, когда вот так. Без раскачки. Осенью и пишется лучше. Внутри всё затихает, оседает, и можно без горячности и суеты посидеть над словами.
Идёт просёлочной дорогой. Его дом в стороне от старого селения. Долго строился. Всё своими руками. Заметил в себе это утвердившееся с возрастом желание — отодвинуться. И здесь-то людей немного, особенно по зиме, но и от них упруго отталкивает. Словно бы боится Архаров, что размагнитит его их сгущённое бестолковое присутствие. Вот только...
Заходит в единственный на всю округу кабак. Точнее, днём — сельмаг, вечерами — рюмочная. По краям, на лавках за неказистыми столами — местное старичьё да пьяницы. У прилавка тётки да старухи. Клуб.
По дороге Архаров считал — и не просчитался. Лера за стойкой и тепло кивает, завидев его. Всякий раз по дороге он занимает себя нехитрой арифметикой, высчитывая её смены. Боится не застать. Лера молода, хороша собой, и её нахождение в любимой Архаровым глуши ему удивительно. Он медленно подбирается, подтаскивает себя к мысли, что, может, и Лере эта глушь — ничего так. Может, и она от чего-то отодвигается. Но Архаров не торопится с выводами и глупыми телодвижениями, боится обмануться. Уже случалось.
Последние тётки да старухи, вдоволь насплетничавшись, уходят. Лера приглушает свет и, несколько нахмурившись, включает музыкальный центр. Архаров подливает в кофе коньяка и кладёт перед собой блокнот.
Без слов подолгу нельзя. Не писал с момента приезда гостя. Чувствовал, как голова пухнет от роя дурных мыслей. Ухают обрывки фраз редактора, позвякивает собственное раздражение, и всё вкрадчивей поскрипывает страх утратить голос. Это тоже знакомо Архарову. Однажды не писал десять лет. Пьяное, тёмное, глупое время. Шабашил по лесам, зверея. Фонарь без батареи.
Слова для Архарова — способ. Способ сосуществования с самим собой. Так как от самого себя его тоже — давно и устойчиво отталкивает. Архаров не очень-то себя знает, как поименованного человека, не очень понимает, не шибко любит, и без слов — давно бы перестал терпеть.
В кабак вваливаются трое чужаков. Происхождение их известно Архарову. Такие залётные обычно наезжают на чёрную вырубку. Архаров и сам в те десять лет промышлял грязью. Вальщики стараются не светиться среди местных, но Лера — достаточная причина, чтобы рискнуть и покуражиться.
Устраивают небритые испитые морды за столом, и пока вполне себе тихие. После дневной валки мужики устали от визга бензопил и расслабляют слух завыванием шансона, а утробы — водкой. Архаров, обменявшись с троицей упругими взглядами, возвращается к блокноту.
— А ещё про молодёжь нельзя забывать! — с порога начинает Журавлёв.
Редактор в несколько разобранном состоянии. В старой архаровской фуфайке. Из кармана торчит бутылка. Архаров убирает блокнот и, морщась, закуривает.
— Молодёжь сейчас совсем не читает! Интернет, чувак!
— Не так громко, — кивает Архаров, поглядывая за спину Журавлёва.
— Да-да… а что это за дрянь играет?! Так о чём бишь я… Да! Молодёжь! Они как Клондайк. Надо только подход найти. Все над этим бьются. Заберёшь их — заберёшь будущее и бабки заодно. Да и поинтересней в смысле поклонниц, хе-хе. Помотался я по сейшенам для начинающих и могу сказать, что намного поинтересней, если понимаешь, о чём я.
У Журавлёва всклокочены волосы. Нездоровый цвет лица, в котором багровое послебанное замешано с бледным отходным. Несмотря на фуфайку и болотники, он заметно выделяется, как шампиньон в шарабане с лесным сбором. Архаров не поддерживает его с водкой, потягивая кофе и посматривая по сторонам.
Лесорубы становятся громче. Матерок набухает хмелем. Попеременно подходят к стойке и, забирая пустяк, кадрятся к Лере. Пока обходится без протягивания ручищ через стойку, без раздражения несговорчивостью. Лера молодец: вежливая улыбка, но взгляд колючий. Журавлёв тоже обращает на неё внимание. Всё чаще делает паузы, оборачиваясь.
— Ух-х, какая… — причмокивает.
— О чём там говорил? — отвлекает его Архаров.
— Да… о чём?.. Да хуй его знает! Хех-хе. Поездить тебе надо. По фестивалям, премиям. Я порой вообще не представляю, когда твои собратья пишут. По-моему, только бухают, трахаются и тусуются по всей стране. Был бы повод. Знаю, что ты из другого теста. Ну а кто — нет? Особенно поначалу. Беда в том, что на этих толковищах всё и решается. Кого печатать, кого награждать. Много паскудства, но выхлоп того стоит. Я ща…
Более не сдерживаясь, Журавлёв шатко направляется к стойке. Чуть склоняет голову, мягко поглаживая столешницу и что-то с подсмеиванием шепча Лере. Она, поглядывая на Архарова, проявляет к Журавлёву больше терпения. Как-никак гость.
Один из вальщиков тоже подходит к стойке. Товарищи провожают его внимательными взглядами как своего делегата. Борьба за внимание Леры предсказуемо оканчивается перепалкой, и редактор, напоследок с уверенной улыбкой кивнув Архарову, идёт за рубщиком на выход. За ними поднимаются прочие. Архаров с досадой тушит окурок.
— Как ты? — спрашивает у Леры.
— Неплохо… до последнего…
— Спать его уложу и приду проводить.
— Хорошо. И давай поаккуратней, они диковаты.
Архаров перегибается через стойку и выуживает старенький двуствольный Иж.
— Рассчитались? — спрашивает в дверях.
— За кого меня держишь?
Выходит на крыльцо. Чуть в стороне Журавлёв в окружении лесорубов. Они матерят его, разминаясь. Редактор потерял в росте, поник, заметно подрагивает. В ответ на мужицкий перелай силится что-то сказать, но лишь по-рыбьи хватает воздух.
Архаров, уперев плечо в косяк, стреляет над головами вальщиков. Те, пригнувшись, рассыпаются по сторонам, словно ошпаренные. Один Журавлёв с мертвенно-бледным лицом столбенеет в сумерках.
— Мужики! Вы чё такие тревожные?! — перекрикивая звон в ушах, перезаряжает Архаров. — Мне казалось, ваше дело тишину любит!.. Любит?!
Рубщики, поплевавшись для приличия, исчезают впотьмах. Журавлёв не сразу возвращается к крыльцу. Оседает на мокрые ступени и не без труда закуривает.
Дым стелется по сырой земле. Голос Журавлёва едва различим на фоне дождя:
— …и ещё… о стиле...
Редактор: Глеб Кашеваров
Корректор: Александра Яковлева
Другая художественная литература: chtivo.spb.ru