32
САМЫЙ ДЛИННЫЙ ДЕНЬ – САМАЯ ДЛИННАЯ
НОЧЬ
Meglio morire colla festa
blonda
che poi che fredda
giacque sul guanciale
ti pettino, coi bei capelli a
onda
tua madre, adagio,
per-non farti male.*
Giovanni Pascoli,
L’Aauilone
Лучше умереть, пока твоя голова ещё
прекрасна,
и когда из тебя уйдёт тепло, они
положат твою голову на подушку,
твоя мать расчешет твои кудри
нежно, о, как же нежно,
чтобы не причинить тебе новой боли.
Джованни Пасколе
Аквилон
(Перевод с итальянского на
английский Куки Голлман)
Молча, словно во сне, мы положили оболочку, бывшую прежде Эмануэлем, в машину. Я проскользнула на заднее сидение, устроив его голову у себя на коленях, ласково целуя его волосы, его лицо, чего я не делала с тех пор, как он перестал быть маленьким мальчиком. Слегка касаясь его губами, чтобы не побеспокоить моего спящего ребёнка. Машину вёл Колин. Мы ехали медленно. Новость уже распространилась, и на улицу высыпало много народу: мужчины, женщины, дети стояли, вдоль дороги, безмолвно застыв, словно на картине. Машина медленно проезжала сквозь молчаливую толпу. Словно в дымке, я снова увидела повозку с ослом, пасущегося слона. Жирафы уже ушел. В мире, по-видимому, ничего не изменилось. На подъезде к Кути убежали прочь от нас кабаны-бородавочники с поднятыми вверх прямыми хвостами. Мы остановились у ворот и послали Мапенгу предупредить людей и попросить Ванджиру увести подальше Свеву. Она была ещё слишком мала, чтобы видеть эту сторону смерти.
Сад был всё таким же зелёным оазисом цветов, кустарников и деревьев, населённым тысячей поющих, но не слышимых мною птиц. Рядом с гаражом, где он только что её оставил, стояла одинокая и теперь уже бесполезная его любимая жёлто-синяя «ямаха», с седла которой свисали пустые мешки для змей.
Мы проехали с нашим печальным грузом по лужайке туда, где находились спальни.
-Куда? – спросил Колин.
- На мою кровать. На половину Паоло, - ответила я без малейшего промедления, словно мне это всегда было известно. Куда же ещё?
Пока готовили постель, я ждала в машине под тем самым деревом, где три года назад стоял гроб Паоло. Была постлана широкая чистая зелёная простыня, и мы осторожно положили на неё Эмануэля. Я вспомнила, как я впервые держала его в руках: другой мир, другая жизнь, Венеция. Другая я. Ночью выпал снег, и за окнами над каналом повисла серая тишина, прерываемая глухими криками невидимых чаек. Его кроватка была в белых кружевах. Осторожно, неловко, опасаясь причинить боль моему ребёнку, я натянула на него белое платье, отделанное лентами. Теперь я сняла с него мятую, испачканную одежду цвета хаки и, как положено, надела на него всё чистое: шорты и камуфляжную рубашку, принадлежавшую Паоло и очень нравившуюся Эмануэлю, мечтавшему завладеть ею. Словно я и держала её именно для этого момента. Непослушными пальцами я застегнула одну за другой все пуговицы. Осторожно, неловко, опасаясь причинить боль моему ребёнку.
Я едва осознавала дружеское присутствие Колина в комнате. Он ничего не говорил. Он просто держал тазик и по очереди подавал мне губку, полотенце, расчёску. Осторожно, со страшным сознанием того, что я делаю это в последний раз, я делала всё, что должна была сделать. Когда Колин задёрнул шторы, я обернулась, и мы одновременно взглянули на страусиное яйцо. Оно всё ещё висело там, куда его повесил Паоло – на центральной перекладине кровати с балдахином. Оно висело там белое, мистическое, содержащее тайное послание – любви- смерти – надежды… возможно, мудрости.
Куки, - сказал Колин, - ты должна его разбить. Сейчас или никогда.
Он был прав. Что ещё могло случиться?
Меня поглотила тьма, закружила в своём водовороте, и на какое-то мгновение я впала в блаженное беспамятство. Возможно, это длилось несколько минут, затем из мрака вновь проступило лицо Колина, с беспокойством глядящего на меня. Его напряжённый и беспокойный взгляд бессловесно говорил о том, что мне это не снится, и что я вновь погружаюсь в реальный кошмар.
Я устало расчёсывала волосы Эмануэля. Неестественные чёрные тени проявлялись на его лице. Его уносил ужасный прилив смерти и яда.
Понимая, что мне необходимо побыть одной, чтобы поплакать, рухнуть без свидетелей, Колин ушёл, сказав перед уходом:
- Мы вызовем по-радио твоих друзей. Кто-то должен побыть с тобой.
А мне хотелось побыть одной. Подумать. Осмыслить наедине то, что мне предстояло осмыслить. Тем не менее, я знала, что люди прибудут на похороны. На похороны Эмануэля… какой абсурд. Всего несколько мгновений назад… всего несколько часов, впереди у нас была жизнь, тысячелетия… у нас было будущее. А теперь … ничего. Я изложила Колину всё, что сказал мне Эмануэль…несколько дней назад? Это было всего несколько дней назад? Место, музыка и столько друзей, сколько мы сумеем отыскать. В конце концов, это будет его последний приём. Я также попросила Колина уладить юридическую сторону процедуры: сделать так, чтобы никто не приехал и не забрал его у нас, чтобы разрезать. Нет необходимости мучить его. Мы знаем, как он умер. Колин кивнул. Как всегда, я могла на него положиться.
Друзья, которых я попросила оповестить, были самыми близкими и к тому же тоже пережившими огромные потери. Кэрол потеряла в авиационной катастрофе любимого мужчину, у Эйно лейкемия забрала сына-младенца. Я знала, что они не будут теребить мою рану. Колин взял мои руки в свои большие ладони и посмотрел мне в глаза. Я ответила ему взглядом потухших, сухих глаз. Он просто улыбнулся, ибо, пока мы живы, мы не забудем того, что пережили вместе с ним. Закрывшаяся за ним дверь, отгородила меня от солнца.
Остаток дня я просидела рядом с Эмой. Лишь однажды я покинула спальню и пошла на кухню. Мне показалось, что никто из них за это время даже не сдвинулся с места. Печаль накрыла их лица, словно shuka (суах. – шаль), и они ждали моих указаний.
Я говорила спокойно, благодарила их за участие. Я сказала им. что Бог взял то, что Он дал, и нам остается принять это, ибо мы ничего не можем сделать. Я попросила их выполнять положенную им работу и приготовить всё для большого количества народа. Еду, напитки. Серебряная посуда должна сиять. Во всех комнатах должны быть цветы, в каждой вазе. Endelea na kazi. Funga chungu kwa roho, na angalia mbele/ Rfza roho, na apana sahau yeye. Akuna inja ingine kusauda mimi sasa. ( Продолжайте работать. Изгоните боль из вашего сердца и смотрите вперёд. Укрепите ваше сердце и не забывайте его. Больше вы ничем не можете мне помочь). Я взглянула на Мапенго. Такого опрокинутого лица я ещё никогда не видела. Я спросила его, знает ли он, какая это была змея. Он знал. Молодая самка, пойманная в ловушке для диких животных несколько месяцев назад. Да, он может распознать её. Я попросила его пойти и принести змею. Она показалась мне самой обычной шипящей гадюкой: толстая, ленивая, отвратительная, обманчиво вялая. Отнимая жизнь у моего сына, она не осознавала этого. Мапенго держал её и умолял меня разрешить ему убить её. Я отрицательно покачала головой. Змея не виновата. И всё же она не была похожа на других змей. В моей голове рождалась дикая, примитивная идея. Я попросила его поместить её в мешок для змей, а мешок положить в небольшую корзинку. Завтра – завтра я скажу ему, что он должен сделать.
Я пошла навестить Свеву. Она спокойно играла, а Ванджиру плакала. Я посадила Свеву к себе на колени и ласково сказала ей то, что она должна была знать, изложив это так, чтобы она, как я надеялась, могла это понять. Я боялась, что если я отложу объяснение на слишком долгий срок, то уже не смогу снова вернуться к этому. Я сказала ей, что завтра, а, возможно, уже сегодня вечером, она увидит в нашем доме много людей. Она спросила, почему. Я сказала, что это будет праздник. Свева поинтересовалась, для кого, поскольку день её рождения ещё не наступил, и я ответила, что для Эмануэля, ибо он уехал.
- Куда он уехал?
- Он уехал к папе Паоло.
- Почему? – Её голубые глаза от удивления даже потемнели.
-Потому что папа любил его, и он его позвал.
- Я его тоже люблю. Зачем ему понадобилось уезжать? – ей голосок задрожал. - Если он с папой Паоло, значит, я его больше никогда не увижу. - Она знала, что никогда не видела своего отца.
- Нет. Сейчас нет, - Я осознала, что говорю сама с собой. – Но настанет день, когда они тебя позовут, и ты их увидишь. Мы все уходим туда, где они сейчас. Он ушел первым. Ты ведь знаешь, что он всегда ходил быстрее, чем мы.
Я поцеловала её тёплые волосы, пахшие мылом, и вернулась в комнату, пахшую разложением. Дверь в мир живых захлопнулась.
Я зажгла свечу и палочки с благовониями. Я сидела с ним и смотрела на него, прощаясь навсегда, разглядывала все детали его молодого мёртвого тела. Я разговаривала с ним, вся его жизнь промелькнула передо мной, оставив глубокие борозды в моей душе. Образы его детства, как мы вместе веселились, что-то из сказанного им мне, как он ходил, как двигался. Тот день, когда он с гордостью дал мне змеиную кожу.
На прикроватном столике стояла сделанная мною много лет назад фотография. Он смотрел прямо на меня печальными всезнающими глазами, а его шею обвивал небольшой питон. Каа, его первая змея, подаренная ему его матерью. Помню, что когда я печатала эту фотографию, у меня возникло одно из моих страшных предчувствий: я увидела, что он нёс на шее свою судьбу и отлично знал это.
Монотонный гул аэроплана: это прибывали мои друзья. Приглушённые голоса, приближающиеся шаги. Кто-то тихо вошёл и обнял меня. В глазах Кэрол бесконечная мудрость. Я знала, что они мне сопереживали, в словах большой необходимости не было.
Стоял полдень. Сквозь пение птиц из-за закрытой двери проникал какой-то странный, непонятный звук. Звук тяжёлых ударов. Ритмичный звук выкапывания могилы.
В наступающих сумерках огонь свечей стал ярче. Самый длинный день быстро угасал, как и вчерашний. В почти полной темноте приближался ещё один аэроплан. Пришла в голову и исчезла мимолётная мысль: Эйден? Мог ли слух дойти уже и до него? Они с Эмануэлем симпатизировали друг другу. Он был бы потрясён. Он бы прилетел на похороны своего молодого друга. Он бы утешил меня. Жужжащий звук был уже ближе, он слышался ниже, почти над самой крышей. В окнах задребезжали стёкла. Так летал один только Йэн. Дуглас-Гамильтонам удалось вернуться.
Слух распространился по Кении, как лесной пожар. К ночи дом был полон друзей – моих, его. На лужайке под перечными деревьями выросли, словно грибы, лёгкие палатки. Машина, ещё одна. Снова раздавались шаги. За дверями слышался шепот. Они приходили один за другим, словно тени в пьесе. Молодые люди, некоторых я не знала. Они приезжали на машинах, прилетали на самолётах, добирались в кузовах пикапов matatus (местных такси). Саба и Дуду, держась за руки, склонившись, смотрели на своего друга. Моё лицо было мокрым от слёз других людей.
Наступила ночь, и в тишине ритмичный звук, как казалось, стал ещё громче. Закрыв за собой дверь, я пошла взглянуть. За дверью, прижав уши к голове, удручённо положив голову на передние лапы и расслабив хвост, нёс караульную службу Ангус, собака Эмануэля. Словно уважая первичность права своего сына на выражение горя, Гордон, моя собака, лежал подальше, на лужайке. На могиле Паоло горел костёр, и мы пошли на его свет. При моём приближении приглушённые голоса смолкали. Звук падающей с лопат земли на мгновение смолк. Люди смотрели на меня из увеличивающейся четырёхугольной ямы в твёрдом грунте, откуда пахло грибами. Кто-то пробормотал: Pole (Сожалею). Чёрные лица, белые лица, молодые и старые; они сменяли друг друга, чтобы вырыть могилу для моего сына.
Я прикоснулась к мягкой жёлтой коре молодого, но сильного дерева, бывшего когда-то Паоло. Я поблагодарила их всех. Немного постояла, молча, и в сопровождении Гордона медленно пошла обратно к закрытой комнате, ставшей смертным ложем. Жёсткая апрельская трава колола мои босые ноги.
Ночью в комнату вошёл Колин и протянул мне какие-то бумаги. По его усталому лицу я поняла, что он не отдыхал с того момента, когда мы с ним расстались. Это было свидетельство о смерти, которое я должна была подписать. Я не спросила его, как он это сделал, но он справился с этой задачей. Стараясь унять дрожь в руке, я осторожно поставила большой крест под графой «Убит животным или змеёй». А змея, что, не животное? И написала свою фамилию. Я подписывала свидетельство о его рождении – вспомнилось мне – когда-то в Венеции, тысячу лет назад.
Я взяла одеяло, ручку, пачку листов бумаги. Самая длинная ночь только началась, и я буду бодрствовать рядом с Эмануэлем, буду писать ему, буду в последний раз разговаривать с ним. Я писала всю ночь. Я раз за разом выходила к костру и смотрела, как увеличивалась яма. Раздуваемый холодным восточным ветром, мой кафтан бился о мои лодыжки.
Колин предупредил меня, что будет сильное кровотечение. Я сложила на моей стороне кровати стопку старых махровых пелёнок Свевы. Когда из ноздрей Эммы вытекли первые капли крови, я осторожно промокнула их и вышла из дома, чтобы сжечь пелёнку на костре для кипячения воды. Я заметила, что Ангуса, собаки Эмы, снаружи уже не было.
Пару раз мне показалось, что Эма дышит, что его грудь вздымается, я спрыгивала с кровати и, не отдавая отчёта в своих действиях, прикладывала ухо к его сердцу. Но это была всего лишь иллюзия, создаваемая светом свечи. Его бедное молодое сердце не билось, оно было холодным, как камень. Оставаясь с ним в последний раз, я охраняла его, я разговаривала с ним, я задавала вопросы, я вспоминала, я, продираясь сквозь таинства судьбы, пыталась найти причину случившегося. Это было слишком рано.
Яйцо, прозрачное при свете свечи, одиноко свисало сверху. Оно выглядело так же, как любое целое и живое яйцо. Но жизнь из него была давно выдута, как и жизнь Эмы. Яйцо, как и труп, было всего лишь пустой скорлупой. Было ли это смыслом послания? Тяжёлыми, как свинец, пальцами я написала последние слова, пытаясь быть храброй и не подвести его.
К утру кровотечение прекратилось. Я истратила все пелёнки. Я снова омыла его лицо. Оно не очень изменилось, но стало чёрным, как у африканца.
Я поискала в шкафу какое-нибудь средство от вездесущих мух. Там оказалась новая бутылка репеллента, должно быть оставленная кем-нибудь из приезжих друзей. Я сломала печать и встряхнула её. Побрызгала на кусочек ваты, чтобы нанести на его тело, и в нос мне ударил узнаваемый запах, пропитавший воздух в морге в день похорон Паоло, сладковатый и чем-то похожий на медицинский, точно такой же, как тот, что пропитал воздух, когда я приводила в порядок могилу Паоло. Ещё одна сверхъестественная связь. Знак. Позднее Амадео, отвечая на мой неожиданный вопрос, с удивлением подтвердил, что использовал для Паоло это самое средство.
Всё было возможно, абсолютно всё, если мой собственный сын мог умереть в Африке от укуса змеи. Испытывая лёгкое головокружение, я накрыла его лицо чистым носовым платком. Красный цветок гибискуса на его груди увядал.
Когда звёзды на жемчужном рассветном небе побледнели, могила была готова, были готовы и последние слова моего реквиема. Самая длинная ночь закончилась. Я вышла из комнаты и встретила в переходе Йэна. Его яркие карие глаза за стёклами очков выглядели напряжёнными, и я поняла, что он тоже не спал. Я устало положила голову на его плечо. Он взял меня за руку, и мы в последний раз пошли к могиле. Вырытая земля с камнями высилась сухой горкой. Костёр всё ещё горел. У костра сидел на корточках Мапенго с налитыми кровью глазами. У его ног был Ангус, чья благородная морда являла собой маску собачьего горя. В течение нескольких последовавших месяцев он был неотступной тенью Мапенго. Я сказала Йэну, что я буду говорить на церемонии похорон, и попросила его прочитать для Эмы поэму Дилана Томаса, однажды прочитанную им мне.
- Я, возможно, не смогу, - честно признался он. Он очень любил Эму.
- Если это смогу сделать я, дорогой мой, значит, сможешь и ты. Наш молчаливый пакт был заключён. В утренней росе расцвели новые цветы гибискуса. Я сорвала несколько цветов, чтобы принести их Эмануэлю.
На веранде и в гостиной было множество молодых заспанных лиц с припухшими глазами. Мои работники по дому, верные моей просьбе выполнять, как обычно, свои обязанности, накрывали столы для завтрака. Место Эмы во главе стола было подготовлено, как обычно. Только вчера он сидел там и ел яичницу с беконом. Мысль о том, что кто-то может занять это место, бывшее ранее местом Паоло, была мне невыносима. Я без промедления выбрала цветок из букета, бывшего у меня в руке, и положила его на стол на место Эмы. Рэйчел с её непроницаемым лицом представительницы племени нанди свёртывала одну за одной салфетки.
- Никто не будет сидеть на этом месте. Рэйчел, на стуле нашего kijana (молодого мужчины). – Она взглянула на меня. – Ни сегодня, вообще никогда. Ты будешь срывать один из этих красных цветов, которые он любил, и класть на это место на столе. Отныне это будет нашим новым desturi (обычаем).
Она с серьёзным видом кивнула. Молодая, хорошенькая, она не умела ни читать, ни писать. Но это поняла мгновенно: в Африке desturi было делом священным и всегда принималось без вопросов. Она продолжает выполнять эту обязанность до сих пор.
Люди продолжали прибывать. Приезжали автомобили. Прилетали аэропланы. Дом, словно улей, был наполнен приглушенными звуками, голосами и шепотами. Внезапно раздались прерывистые отчаянные рыдания и тихое бормотание, они приблизились и остановились у двери, заглушая все другие звуки. Они были исполнены такого душераздирающего отчаяния, что я перестала дышать, отворила дверь и выглянула наружу. Окружённая группой печальных молодых людей, столпившихся вокруг неё как бы в поисках обоюдного утешения, там стояла девушка. Все молодые люди были в пиджаках и в галстуках, а девушки в нарядных вечерних платьях, словно пришли на приём. На ней было шёлковое голубое платье, оттенявшее её светлые рыжеватые волосы, бывшие в таком беспорядке, будто она этим утром забыла их расчесать. Кожа у неё была цвета мёда, губы полные, красивого рисунка, словом, она была прекрасна. Ореховые глаза с золотистыми искорками были красными от слёз, струившихся по её щекам. Она прижимала к молодой груди охапку цветов, словно искала в них силу и утешение. Её более молодая версия – сестра? – молча, стояла рядом, словно поддерживая её.
Я с ней никогда не встречалась, но она ещё не начала говорить, а я уже поняла, что это Ферина. Она тоже его любила. Ей было, должно быть, лет пятнадцать. Я просто открыла ей свои объятья, с нежностью назвала по имени и приняла её, как приняла бы дочь.
Ночью решила, что я сделаю со страусиным яйцом. Оставлять его на прежнем месте не было никакого смысла. Его послание должно быть прочитано сейчас или никогда.. .Когда принесли гроб и положили в него тело, я попросила принести мне ножницы. Осторожно добралась до перекладины, как это, должно быть, делал Паоло, когда вешал его там. Я перерезала нейлоновую нить у самого узла, завязанного когда-то его тонкими пальцами. Я никогда не узнаю, какие мысли были тогда у него в голове и что он написал. Он предоставил мне право определить судьбу его послания. Взгляд его бирюзовых глаз был непроницаем. Я пронесла яйцо в сложенных ладонях, как ритуальное подношение, и осторожно положила его в гроб. Мне не нужно было разбивать его. Тайна яйца будет похоронена вместе с тайной смерти. Обе скорлупы были пусты.
Душа Эмануэля вылупилась.
Друзья снова вынесли гроб туда, где стоял гроб Паоло. Я снова сидела рядом с гробом, положив руку на руку Эмы. Он держал свои щипцы для ловли змей, наши фотографии, наши письма. Кто-то принёс гардении. Я смотрела на него.
В последний раз в последний раз в последний раз.
Я кивнула. Крышка была опущена. Его молодые друзья понесли гроб, и я пошла вслед за ним одна.
Мы молча проследовали через лужайку к могилам.