Санька Гуков, пятидесятилетний мужик, резвый, справный не по годам, первым плотником на деревне слыл. Кому баньку срубить, сараюшку поставить или еще что – все к нему, с поклоном: сделай, пожалуйста, Сань. Санька и не отказывал. Потому как в колхозе ровным счетом ничего не получал. Нет, получать-то, конечно, кое-что выходило. Например, разгоняй от председателя. А вот в смысле средств к существованию, денег, то есть, – абсолютные нули. Или, как Санька говорил, гольная атрибутика Олимпиады. Имея в виду пять ее колец.
В колхозе вообще-то работа никогда не кончалась. То на ферме двери надо починить или полы, то на току крышу подправить. Да только Саньку она в последнее время шибко раздражать стала. Как председателя – горбачевская лысина, мелькающая на экране телевизора. Вечером, за ужином, плотник давал волю эмоциям.
– Ну, че это за работа, – ораторствовал за столом, уминая жареную картошку и запивая ее молоком, – ежели через пару месяцев все сызнова зачинать приходица? И не потому, что руки у меня не из того места растут, а потому, что на ферме всем на все начхать. Вон, ворота весной новые навесил. Так их либо Петька тележкой зацепил, либо Зинка грудью. Опять выправлять придется.
– Кого? Грудь? – настороженно повернула голову в сторону мужа Екатерина, колхозная кладовщица.
– Че ее выправлять? – не уловил юмора Санька, вошедший в раж. – Че ее выправлять, говорю? Таку крепость фиг кто разворотит. А вот наш колхоз и разворачивать нечего. Дунь – рассыплется. Как крупа из дырявого куля.
– Ты на колхоз бочку не кати, – уже по серьезному продолжила разговор жена. – Че бы делали, коль не работа моя? А? Зерно – через меня, посыпка – тож. Через тебя-то че? Копейки за тюканье. Молчи уж. Набрался газетной ерунды.
– Ну, ты даешь! – завелся Санька. – Опять, стало быть, мне по нулям? А ты у нас – благодетельница. Как ее? Боярыня Морозова. Во! Все на ней. Ташыш все задарма. И други ташшат. Начиная с председателя. Вот вы и за колхоз. А у меня, – Санька простер над столом руки ладонями кверху, словно мусульманин, собирающийся читать молитву, – а у меня руки в мозолЯх. У кого так – у тово совесть чиста.
– Надо ж, слово како вспомнил, – распалялась теперь Екатерина, – совесть. Че ты на нее построишь? Дом для нашей Натахи? Или, может, машину купишь? А? – победно глянула жена, надвигаясь на стол, за которым вечерял муж.
Санька швырнул вилку в полупустую сковородку и вылетел на крыльцо, громко хлопнув дверью. Здесь он сплюнул от раздражения – метра на три, присел на ступеньку и закурил. После таких разбодяг, чувствовал он, голова будто засоряется чем-то, внутри, в груди, крутить и ныть начинает. Как зимой – ветер в печной трубе. Все больше плотник убеждался, что в жизни ему с женой не повезло. «Жена, – рассуждал он, – должна быть легкой в общении. Как перышко голубиное на весу. Должна вдохновлять на дела каждодневные. Вот тогда она – жена, а ты – человек. А так – никакой радости. Сплошное напряжение. Как в трансформаторной будке. Ну, с кем, как не с женой, должон мыслями делиться? – философствовал Гуков. – Но ей мои переживания – что таракану ваучер».
В свои пятьдесят Санька все больше стал задумываться над вещами, которых раньше не замечал. Он, как поздний сорт яблок, дозревал постепенно: в каждом поступке человеческом, движении стремился узреть определенный смысл, первопричину.
Шло время. Вокруг деревни, где жили Гуковы, стали селиться дачники. У плотника появилось много новых заказов – заказов выгодных, ведь городские – преимущественно люди с деньжатами, платили за работу как полагается – не в пример местным, которым чуть ли не за спасибо срубы рубил.
За лето Санька зашиб несколько тыщ. Подумал-подумал, да и махнул рукой на колхоз: заработок-то попер немалый, чего отвлекаться на бесплатную принудиловку? Ну, и написал заявление. Председатель, знамо дело, разорался, застращал. А чего стращать? Не расстреляет. Решительности же плотнику придавали не шабашные «штуки» дачников, а то, что Наташка, дочка его, замуж засобиралась. Шутка ли! Школу она в прошлом годе окончила, Екатерина в помощницы к себе на склад определила. Тогда же и познакомилась с парнем – предпринимателем из города. Он каждую неделю ездил теперь к ним на своей «девятке». Хороший парень. В армии служил. Не из тех, кто задается. Не могла Наташка ему не понравиться. Стройная, с талией как у балерины, с выпуклыми бедрами, грудь высокая, румянец на щеках – будто только с морозца в избу вошла.
Однажды Санька не выдержал, спросил у предпринимателя:
– Че городску не сосватал? Нынче ведь бабы ученые. Это поначалу с женой, как с игрушкой, ровно дитя малое, носишься. А потом, брат, жить надо. И надо, значит, чтобы души ваши стыковались. Вот как бревна стыкуются – паз в паз. Одно другому не помеха, а вместе – стена. Ничем не пробьешь.
Будущий зять слушал отца невесты внимательно, с интересом. И, видимо, решил враз и навсегда закрыть возникшую тему.
– В городе, дядь Сань, девки чуть ли не с детского сада живут взрослой жизнью. А уж пока они институт закончат, износятся, как Стаханов к пенсии. Вот и готовы замуж хоть за кого, хоть за черта лысого, лишь бы черт этот с деньгами был. А мне, как ты говоришь, жена с душой нужна. Она у Наташи есть. И она во мне человека видит, а не станок по печатанью денег. Будут еще вопросы?
Вопросов у Гукова больше не было.
Ощущение грядущей свадьбы, осознание того, что скоро его Наташка начнет свою, самостоятельную жизнь, другую, не как у них с Екатериной, окрыляло мужика, он ловил себя на мысли, что каждый день для него начинается с предчувствия праздника, как в далеком детстве перед Новым годом, когда в школе устанавливали елку. «Надо же, как повезло девчонке, – радовался Гуков. – В деревне пацаны спиваются, а тут такой парень. Как по заказу».
Но рано радовался Санька. Судьба так вдарила по нему – едва на ногах устоял.
Как-то поздно вечером в дом Гуковых вихрем ворвался ухажер Наташкин.
– Теть Кать, дядь Саш, я квартиру купил. Какую хотел. Ребята ее уже перестраивают.
Гость прерывисто дышал – как после беготни, а на лице его счастливом застыла по-детски дурашливая улыбка. Наташка стояла у комода, во все глаза таращась то на отца, то на мать.
– Отпустите Наташу, – театрально упал предприниматель на колени посреди комнаты. – Я ей только квартиру нашу покажу – и обратно. Часа за три обернемся.
Ну, какой родитель возражать станет?
Но не вернулись они не через три часа, ни через четыре. Утром, когда рассвело, во двор зашел участковый. Екатерина в хлеву корову доила. Санька у колодца курил – сам не свой. Тут-то слова милиционера оглоблей по нему прошлись:
– Разбились ваши на трассе. Тоже в «жигуль» въехали. Лоб в лоб. В больнице сейчас. Этот, зять ваш, в сознании, ногу сломал. У Натальи сложнее. Позвоночник, говорят, поврежден.
Участковый медленно повернулся и пошел к калитке, оставляя Гукова один на один с обрушившейся на него бедой. Долго он так сидел недвижимый, оглушенный известием, до тех пор, пока из сарая не вышла Екатерина. Увидела ошарашенного мужа, почуяла недоброе.
– Че стряслось? – спросила шепотом, заглядывая в остекленевшие глаза мужа.
– Наташка разбилась, – ответил так же тихо, уставившись в пространство.
Подойник ударился о землю, молоко потекло, источая приторно-сладковатый, до тошноты в этот момент, запах. С Санькиной щеки сорвалась слезинка, дождинкой вонзилась в белую жидкость. Кто ее заметит? Кто горе Гуковых разделит?
Через три месяца плотник забрал Наталью из больницы. Ходить она не могла – обезножила. От былой красоты не осталось и следа: худая, бледная. Лоб пересек багровый жирный шрам – след от удара о лобовое стекло автомобиля. А предприниматель забыл к ним дорогу.
Наталья почти ничего не ела и не разговаривала. Голова ее целый день была повернута к стене. И когда Екатерина подставляла «утку», Санька, не в силах слышать, как стонет дочь, выходил на крыльцо, сплевывая опять метра за три, садился на приступок и начинал плакать, сотрясаясь всем телом.
А еще через полгода новое испытание Саньке пережить предстояло. Жена его, Екатерина, с которой худо-бедно двадцать лет прожили, ушла. Ушла тихо, как будто на работу уходила. И испарилась вместе с председателем. Оставив мужа и дочь-инвалида. Даже из вещей своих ничего не взяла. Да и зачем они ей? У председателя, говорили в деревне, два магазина в соседней области имелись, он там не один год колхозным мясом торговал. Готовил, так сказать, запасной аэродром. Не думал-не гадал Санька, что баба его с председателем якшается. «А, может, – рассудил, – так оно и лучше – и ей, и мне. А Наташке уже хуже не будет. Он-то на что?»
Плотник взял новый заказ. По уговору бревна сгрузили рядом с его домом, здесь он и начал тесать их да ладить. В перерыве – в комнату, Наташку словом добрым приободрит – и опять за дело.
Но через пару недель выдохся Санька. Устал и физически, и морально. Устал и кушать готовить, и корову доить. И за Наташкой управляться. Все на нем сошлось.
Убирая «утку», заметил, как слезы текут по щекам ее белым. Откуда, вроде бы, им взяться – иссохлась вся. Тут-то Гуков и сорвался. Сходил в магазин, купил водки и вечером пил до тех пор, пока не отключился. На следующий день, очухавшись, опять хватанул стакан, занюхал куском хлеба, потом еще принял на грудь и опять в небытие погрузился.
В следующий раз Санька проснулся от каких-то звуков в комнате непонятных, чавкающих. С трудом отодрал от подушки чугунную голову и увидел оголенные женские ноги. Кто-то добросовестно вымывал полы, старательно, отчаянно виляя задом. Первое, что пришло на ум, дотронуться до него, то есть, до зада. Пусть и Екатерининого. Чей же еще? Вернулась – ну и вернулась. Совесть, видать, заговорила. Санька свесил с дивана ноги, диван заскрипел, женщина обернулась, испуганно выпрямилась, одергивая платье.
– Здравствуйте, Александр Иванович!
Санька не сразу сообразил, что это к нему обращаются, никто отродясь его по отчеству не называл. Плотник напряг зрение и к удивлению своему и стыду признал в полотерше молодую учительницу литературы Анютку. Так обычно называли ее за глаза и ученики, и их родители. На вид ей было за двадцать, а на самом деле – за тридцать. Почти в дочки годилась Саньке. А вот замуж у нее не получалось: не за кого в деревне было выходить.
– Что же это вы, Александр Иванович, расписались? – вздохнула Анютка, поправляя тыльной стороной ладони сбившиеся на глаза волосы. – Что же это вы? О Наташе совсем забыли.
При упоминании имени дочери будто пелена какая с мозгов Санькиных спадать стала. Он бросил взгляд на кровать, заметил новые пододеяльник и простыню. Комната была наполнена чистотой и свежестью.
Санька затопил баню, парился до одури, выгоняя из себя хмельную гадость, швырнул в угол потные штаны и рубашку, надел все новое, чистое. Решение у него уже созрело.
– Ты это, Анюта, оставайся у меня…У нас… – подошел он к учительнице и бухнул все без предисловий. – Хочешь, я галстук куплю?
– Зачем? – засмеялась женщина.
– Ну, – замялся Санька, – для солидности.
Анютка заливисто рассмеялась ему в лицо. Но не обидно, а весело стало на душе у Гукова. А от лучистых глаз учительницы таким теплом полыхнуло, что голова закружилась.
– Хорошо, я подумаю, Александр Иванович. – А галстук – совсем не обязательно, – дотронулась учительница до груди плотника, поправляя воротник рубашки. – Вы и так солидный. Только не пейте больше, прошу вас. У Наташи ведь теперь никого, кроме вас.
Санька тряхнул головой:
– Будь что будет!
С этими словами обхватил учительницу, притянул к себе и впился в ее губы своими губами.
К Гукову Анютка перебралась в тот же вечер.
В природе случается, что речка меняет свое русло. Так и жизнь у Саньки потекла в ином направлении. Анютка оказалась такой славной женщиной, столько любви своей нерастраченной обрушила на Гуковых – Саньку и его дочь, что, казалось плотнику, еще немного – и задохнется он от счастья нечаянного, нежданного.
– Знашь, – шептал он Анютке на ухо ночью, – иногда мне страшно делацца. Да. Поначалу за Наташку радовался – кады замуж засобиралась. А вышло мне радоваться, ей – печалицца. Счастье у меня како-то двуликое, будто отобрал его у кого-то. У Наташки, значит.
– Не кори себя, – гладила молодая жена Саньку по щеке. – Если мы будем счастливы – и Наташе хорошо будет.
И тут произошло событие, которое буквально всколыхнуло всю деревню. Судьба словно сжалилась над Гуковым за перебор трагических случайностей в его жизни и решила компенсировать их сюрпризом, небывалым в здешних краях. Пришло на имя плотника письмо из Парижа. Через час об этом факте, почитай, вся деревня знала. А у Саньки от прочитанного чуть крыша не съехала. В Париже у него, оказывается, дед есть, родной брат бабки, после революции удравший за границу. К старости лет он разбогател, разыскал заочно Саньку и приглашал его со всем семейством к себе, чтобы передать все в руки родственника – и жилье, и дело торговое. Своими детьми дед так и не обзавелся.
Когда Санька осознал всю меру произошедшего, стал меняться на глазах. Сходил к дачникам, сказал, чтобы сруб забирали, не то, мол, столкнет его в овраг. Дачники заартачились – сруб-то не весь сладил, четыре венца еще положить следует. Гуков хмыкнул:
– Плевать мне. Договаривайтесь, с кем хотите. А я в Париж подаюсь. Насовсем.
И зашагал прочь.
Дачники затылки чесали:
– Вроде как непьющего рекомендовали.
Председателю сельсовета плотник посоветовал с якоря сниматься:
– Возьму тебя швейцаром в свой отель. Чего здесь надрывацца? Будешь людям каку-никаку пользу приносить.
– Ну, ты, – багровел председатель, – Париж Парижем, а меру знай. Не хами.
– А я не хамлю, – щурился плотник. – Чихать хотел на вас, воры-тунеядцы.
Говорил это Гуков громко, на всю улицу, чтобы все, находящиеся неподалеку, слышали. Старушки хихикали, старики головами качали:
– Саня, а кто нам таперича топорища сладит?
– А вон, – кивал плотник в сторону сельсовета и правления. – Там работников много. Пусть они стругают и землю пашут.
– Баламут, – фыркали старики, – совсем с ума спятил.
Анютка к предстоящему переезду относилась с опаской. Она могла поехать с Гуковым куда угодно – хоть на Северный полюс. Но чтобы за границу, в Париж? Даже присниться такое не могло.
Между тем Санька ездил в город – оформлять документы, начал продавать мебель. Спихнул по дешевке диван скрипучий, шифоньер. Корову выгодно продал. На мясо. Хоть и жалко, а что делать? В долг давать? Из Парижу за долгом не набегаешься.
Наташа радовалась за отца, как когда-то он за нее. Единственное, что омрачало ее мысли, – собственное положение. Дочь понимало: она – обуза. Как вещь старая. Которую и выкинуть жалко, и пользы дома никакой.
Гуковы ждали.
Проснулись они ночью от крика и шума: за окнами бушевал огонь.
– Соседи горят, – охнул Санька.
По-армейски быстро натянул штаны накинул куртку, на улицу бросился.
Там полыхало вовсю. Люди тащили в ведрах воду, скрипели валики колодцев. Ветер дул от Санькиного дома, и он побежал туда, где обливали водой другой дом. Крики и треск слились в сплошной гул. Плотник в очередной раз бежал с ведрами в руках, когда поскользнулся, упал, выливая на себя воду, ударился обо что-то твердое и потерял сознание.
Очнулся Гуков на дороге.
– Где фельдшерица, где пожарные? – кричал кто-то осевшим голосом.
Санька поднял голову и с ужасом увидел, что горит уже его дом. Пламя кружилось над дверями терраски, где металась фигура Анютки.
– Саня, – не рыдала – рычала от безысходности жена. – Я хотела за Наташей… А она до двери умудрилась доползти. Закрылась. Открой, кричу. Ни за что, отвечает. Прощайте, говорит.
Гуков машинально осмотрелся по сторонам. Цепкий взгляд выхватил свежую жердь. Схватил ее, поднял, и, не раздумывая, побежал к дому. Как прыгун с шестом. Мгновение – и жердь уперлась в землю, прогнулась, готовая сломаться, но Санька уже описал в воздухе траекторию, снарядом – ногами вперед – влетел в объятое пламенем окно.
Через несколько минут распахнулась дверь, и из дыма вывалился на крыльцо Гуков. На руках он держал Наташку.
– Воду на него, – заорали.
В то же мгновение Саньку окатили и чьи-то заботливые руки перехватили тело дочери.
– Живая, – услышал он.
Закашлялся и повалился на землю, держась за правый бок.
К утру оба дома сгорели. Пожарные дотушили обуглившиеся бревна. Народ стал расходиться. Санька сидел у дороги, опустив ноги в канаву – как дома на диване. Рядом, на корточках, примостилась Анютка. Она гладила мужа по голове, по опаленным волосам.
Наконец, Анюта решилась нарушить молчание.
– Так и будем сидеть, герой? Надо что-то с одеждой придумать. И в милицию ехать. Все документы наши сгорели. Без них, Саня, тебя ни в какой Париж не пустят.
Санька посмотрел на перепачканное лицо Анютки – родное и любимое, прищурился под солнцем, поднимавшимся над лесом.
– Не надо больше документов. Для заграницы не надо.
– Как так? – отстранилась от мужа жена. – Ты не поедешь к деду?
– Мы не поедем.
Анюта несколько секунд смотрела на Гукова, потом приткнулась к нему, обвивая шею руками.
– Правильно, Саня. Нечего нам там делать.
– Вот и я кумекаю: с какого перепугу заявлюсь туды с топором да мозолЯми своимя? Кому там нужон? Скоморох хренов. Не выйдет из мени торгаша. Точно. А сидеть на чужом горбу не приучЕн. Кругом, как ни крути, нестыковка. Тута же соседям подсобить придецца. Да и нам надо налаживацца. Наладимся. Не переживай. Знашь, че подумал? Мне там это пепелище всю жизнь будет сницца. С ума сойду, Анют. Это олигархам нашим хорошо. Они – как вороны, лишь бы поклевать где было. А мне не все равно. Понимашь? Без них Россия проживет. Без меня, без топора моего, без рук моих – нет. Правду тебе говорю. Веришь?
Анюта вытирала слезы и смотрела на Гукова глазами, полными любви и гордости за мужа.
– Сань, я не понял, ты что – передумал в Париж ехать?
Рядом усаживался Колька Митрохин. Тракторист. В руках он держал початую бутылку самогона.
– Ты тока не дури. Тока дурак от Парижу отказывацца.
Санька медленно встал, всем видом своим заставляя подняться и Кольку.
– Вы че, чекнулись совсем? – процедил плотник сквозь зубы и энергично постучал себя по голове костяшками пальцев?
Колька поежился, зачем-то стал прятать бутылку в карман и боком, боком подался прочь, опасливо озираясь на Гукова.
– Я говорю: вы чекнулись все, че ли? – закричал Санька, сжимая кулаки.
Колька ничего не ответил. То ли он соглашался с предположением Санька, то ли действительно возразить ему было нечего…
Автор: Альфред Стасюконис
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого!