Время настало – эпоха мондиализма,
Или, иначе – растущего глобализма.
Или, по Ленину, эра империализма.
Править всем миром готов уже капитал,
Кто посильнее, бороться за власть эту стал;
Войны нависли над странами мировые,
Вздрогнули в ужасе многие души живые!
Кроме марксистов с позитивистами, тут все другие почти
От постиженья природы в сторонку решили уйти,
И занимались душою почти исключительно,
Ибо душе в это время жить стало мучительно.
В стаи при этом они собирались, как гуси;
Стаям нужны вожаки; среди них – Эдмунд Гуссерль.
В сущности, он субъективный идеалист,
А по начальному импульсу – позитивист;
Но уже так всё подвывернул, как до него никто.
Конь перед нами троянский, да и к тому же в пальто!
Сильно хотел философию он «онаучить»,
Не побоявшись её же до смерти измучить.
Краски с бумагой большой он потратил вагон,
Чтоб на престоле опять очутился Пиррон,
Чтобы зады повторить все от Будды до Маха,
Так напылив, чтобы всё замерцало от праха;
И, чтобы всех ослепило «сияние духа»,
Левой ногою чесал себе правое ухо.
От психологии первоначально он шёл,
Но вот призванье науки, ему показалось, нашёл
В полной очистке идей от душевной конструкции,
В сей феноменологической (так называл он) редукции:
Чистое де восприятие призвано в знаньи царить,
Опыт и разум не смеют тут вслух говорить!
Разума в жизни искать радикально неумно,
Разум всегда отрицать – только это разумно!
Физики пусть постигают рассудком явление,
А в философии мы сэкономим мышление!
Строго научной тогда философия станет,
Мировоззрения дымка никак уже нас не обманет!..
И в результате очистки от убеждения
Он получил эпохэ – воздержание от суждения.
Видят в вещах простаки, де, молекул систему,
Но философ выделяет в предмете ноэму,
Чувствами воспринимая глубинную тему!
То восприятие сущностям жизни равно,
И с интуицией нам напрямую дано,
Личность и жизнь нам оно изменяет, как будто!
По существу, медитировать надо, как Будда,
Вещи уже до того глубоко понимая,
Что остаётся от них только зыбкая майя...
Тут, как мы видим, при всех расхожденьях в истоке,
Выводы – словно опять мы на Древнем Востоке.
Канта вдруг вспомнив, редукцию Гуссерль направил
Вспять, априорных ища для познания правил.
И вот редукция из феноменологической
Стала теперь уже феноменально логической,
Но всё такой же, по сути, сюрреалистической.
Гуссерль, по первой профессии математик,
Сам наслаждался экзотикой сложных схематик,
Термины странные ставил в повышенной кучности,
Видя в том признак возвышеннейшей научности.
Гением был он китайско-немецкой учёности,
Равновеликой по глубине и никчёмности!
Хоть ученик его избранный, Хайдеггер Мартин,
Квазинауку такую послал чуть не матом,
Всё же скитания эти, по кругу от правды вдали,
«Гуманитариям» новым как раз хорошо подошли.
В ту же суму – философская антропология:
Мол, хоть животное просто в итоге я,
Только животное очень уж необычное,
С толку как будто бы сбитое, эксцентричное.
Можем мы плакать, смеяться, вообще – выходить
За выживанья потребности, можем себе мы вредить!
Это биение нашей нелепой натуры
И выражается, мол, в созиданьи культуры:
Служит она наших слабостей компенсации,
Чтоб нам не сгинуть в отчаяньи и в прострации.
Шелер, и Гелен, и Плеснер старались до слёз,
Только культуру отсюда им вывести не удалось.
Крупный голландский историк был Хёйзинга Йохан,
Тоже по поводу той эксцентричности охал:
В ранние, дескать, собака играет года,
Но человек эксцентричный играет всегда,
Творческий пыл никогда он в себе не остудит,
А потому нарекаем его «homo ludens».
/лат. человек играющий/
Хёйзинга, правда, не первопроходец тут был:
Шиллер когда-то игру до небес восхвалил,
Весь романтизм отдавал предпочтенье игре,
Дескать, лишь в ней человек – на высокой горе.
Что-то в том есть, но учти: игровая стихия
Больше всего развивается в годы лихие,
Смутная тем отмечается всюду пора,
Что созидание благ вытесняет шальная игра.
«Что наша жизнь? Игра!», – пропел один чудак,
И кончил так, что не завидуешь никак.
Напоминаю, что гений болезненный Ницше
Разуму дал уж приказ: «Да лежать тебе ниц же!»
И в продолжение Ницше безумных затей
Свил «философию жизни» Вильгельм нам Дильтей.
Он заявляет, что жизнь неподвластна уму,
Что не мешает, однако, нисколько тому,
Чтобы одной только ей посвящать весь наш ум,
В души чужие вживаясь, в истоки их дум:
Физик пускай объясненья пытается дать,
Наше же дело – в эмоциях «понимать»!
Метод такой герменевтикой вскоре назвали,
У филологии имя то будто украли
(кто утерял содержательной мысли платформу,
Тот за язык всё цепляется да за форму).
Сдержанней речь у Дильтея преемника – Зиммеля:
Та же основа, но версия будто бы зимняя.
Творчество в личной судьбе и в народов истории,
Де, не постигнет рассудок, используя категории,
Но он силён в государственных дел интермедии;
Это, по Зиммелю, личность приводит к трагедии.
И по Бергсону Анри, как наш разум ни корчится,
Жизни ему не понять эволюции творческой.
Только напрасно Анри головой тут качает:
Он ведь рассудок и разум не различает!
Зигмунду Фрейду то было вообще всё равно.
Он-то считал, что всех Я стоит выше Оно –
Ум бессознательный. А супер-Я – как обида:
Злые нотации общества! Вправе восстать здесь либидо,
То есть, влеченье желёз половых индивида.
Если восстанье культурное, польза для творчества будет,
Если сумбурное, тоже вас Фрейд не осудит,
Ибо иначе, по Фрейду, грозит вам невроз.
Ну, а здоров ли сам Фрейд? Это вовсе не праздный вопрос!
Смолоду слыл он любителем кокаина,
Вот и типичная дальше развилась картина:
Был он на сексе помешан! А ртом так ужасно вонял,
Словно бы Ницше безумный три года белья не менял.
Всё же в мещанском сознании не угрожал ему крах:
Фрейда идеи продвинул Вильгельм туда Райх.
Он разделил всех людей на существ генитальных, фактически –
В секс с головой погружённых; и невротических –
Кто не находит в постели удовлетворения,
А потому хочет заново жизни творения,
И к революции рвётся тогда социальной.
Райх же призвал заменить её сексуальной!
С этой поры может думать любой сифилитик,
Что он борец за свободу и прогрессивный политик;
И образец для философа, а мещанину отрада –
Грязные книги маньяка маркиза де Сада
(так утверждал, например, небезвестный Фуко,
Речь о котором у нас уже недалеко).
Хайдеггер, Гуссерля бросив, искал по плечу себе «изм»,
И, наконец, учредил экзистенциализм
(кто на Кьеркегора в этом упорно кивает,
Сути теорий обеих не понимает,
Сопоставляя учения эти по внешнему сходству,
Тут – по моральному общему их уродству,
Где индивид замыкается на себя,
Душу свою надрывая и теребя).
Существованье, латинское «экзистенция»,
Якобы раньше дано нам, чем наша эссенция –
Сущность людская. От роду такой у нас нет,
Все мы с пустою душою приходим на свет.
Только лишь это едино у нас; и лишь тут-бытиё
Каждому может придать наполненье своё!
И озабоченно мы его вопрошаем,
Будто задачу неясную в тягостном сне мы решаем.
Здесь не поможет нам общее мненье – безликое man,
Только скорей заведёт нас в туман и в обман!..
И так усердно сам Хайдеггер вопрошал,
Что своё имя с фашистским режимом смешал,
Юную Ханну женатый он соблазнил,
/Ханна Арендт, в будущем видный социолог/
Видно – иного душе наполнения не находил.
Не волновали его интересы людишек как вида,
Был погружён с головой он в «живот» индивида.
«Экзы»-французы тогда совестливее были,
Но вот порыв созидать в человеке они не открыли.
Все мы заброшены в мир, – говорил Жан-Поль Сартр, –
Тошно нам в нём без поддержки богов и без мантр.
Счастья не даст нам ни знание и ни труд,
Каждый в ответе, что в Африке с голода мрут;
Но если любишь людей загонять на убой –
Ты перед жизнью обязан остаться собой!
Либо – себя как проект создавать самому.
Либо – всегда бунтовать, по Альберу Камю!
Тот утверждал, что бессмысленна жизнь, словно подвиг Сизифа.
Лучше, считал он, предаться абсурду, чем стариться тихо.
В чём-то он прав: смысла нет в жизни просто животной,
Зооцентризм буржуазный рефлекс порождает блевотный.
Также известно, что глупость весьма заразительна –
И абсурдизм на подмостки ворвался стремительно;
Даже сегодня, спустя уже много годов,
Есть чудаки, что живут «В ожиданьи Годо»
/абсурдистская пьеса С. Беккета/.
Религиозный экзистенциалист
Как таковой уже будет, конечно, не чист;
Но расширяется если активно поветрие,
То не глядят уж особенно пристально в метрики.
Так же и я Карла Ясперса здесь помяну
(хоть он и сам тут сказал бы с усмешкой «Ну-ну»),
И не поставлю ему христианства в вину.
Он, как и многие, «шифр бытия» там искал,
Чтобы умерить фашизма звериный оскал;
И, хотя это бывало всегда бесполезно,
Как же ему не сочувствовать в этом болезно?
Он же хотел соблюсти ещё некую меру,
Разум включая в свою «философскую веру».
Ввёл он понятие «осевая эпоха» –
Это в истории мысли прижилось неплохо.
В целом же, «экзы» – последние в пройденном веке,
Кто что-то честное видел ещё в человеке.
Долго цеплялся за жизнь экзистенциализм,
Много мещанский впитал от него организм,
Но победил всех скептический постмодернизм.
Продолжение следует.
Этот рифмованный систематический курс публикуется на Дзен повторно с некоторыми доработками. Все его части в текущей редакции можно найти на канале автора.
Кому интересно категориальное мышление, ставьте лайки, комментируйте и подписывайтесь. Щедрые – шлите донаты (ссылка «Поддержать»).