— Елизавета Морицевна, вас спрашивают...
Старый санитар, просунув голову в двери сестринской, поманил Лизу. Отерев полотенцем мокрые руки, она вышла в коридор. Седой мужчина в пальто, услышав ее шаги, повернул от окна голову.
Узнав его, Лиза остановилась и, судорожно сглотнув, постаралась разлепить разом пересохшие губы:
— Что? Что с ним?
— Он погибает... — Шагнув ей навстречу, мужчина вопросительно смотрел Лизе прямо в глаза. — Елизавета Морицевна, страшнейший, небывалый запой. Знаю, что прошу о невозможном, непозволительном, но вы единственный человек, который еще может его спасти: никого, кроме вас, Александр Иванович не послушает...
Лиза прислонилась к стене и закрыла руками лицо. Слова гудели где-то далеким морским прибоем. И только те, самые первые, страшные, "он погибает" пульсировали в висках.
Медленно развязав ленты фартука и сняв с головы сестринскую косынку, она твердо сказала:
— Я поеду с вами, Федор Дмитриевич.
Мальчик из Наровчата
История этой драмы началась задолго до роковой встречи. В 1870 году в уездном городке Наровчате Пензенской губернии в семье мелкого чиновника Ивана Куприна родился мальчик Саша. Его мать, Любовь Алексеевна, происходила из древнего татарского рода князей Кулунчаковых. За два века некогда обширные вотчины были проиграны и прогуляны тремя поколениями по-восточному вспыльчивых князей. Бесприданнице Любе не оставалось ничего, кроме как выйти замуж за скромного письмоводителя городской больницы.
Когда Саше исполнился год, отец скончался от холеры. В 1874 году вдова с четырехлетним сыном перебралась в Москву. Началась череда казенных заведений: Вдовий дом, сиротское училище, кадетский корпус...
Любовь Алексеевна вечерами крестилась на церковные маковки: "Бог даст, Сашенька выйдет из корпуса, выдержит экзамены в юнкерское училище, потом получит подпоручика... А там жалованье, казенная квартира, может быть, даже академия..."
Через тернии судьбы
Мечты матери о блестящей военной карьере сына разбились вдребезги. Отслужив несколько лет подпоручиком в заштатном гарнизоне, Александр отправился покорять Петербург. Но судьба распорядилась иначе. По дороге он влип в скандальную историю с ресторанным дебошем и упавшим в воду приставом. Когда почти все экзамены в Академию Генерального штаба были успешно сданы, жалоба обиженного пристава достигла столицы. Подпоручику Куприну запретили поступать в академию в течение пяти лет.
Оскорбленный до глубины души, он подал в отставку. В двадцать три года остался без копейки, без крыши над головой и без серьезной специальности. Началась бродячая жизнь, полная лишений и приключений.
"Впору было красть!" - вспоминал позже Куприн. Но не крал. Выручали богатырское здоровье и удивительная способность мгновенно осваивать любое ремесло. Кем только не работал: грузчиком, землемером, актером в провинциальном театре, кузнецом...
Постепенно среди множества профессий стало преобладать писательство. Начинал с заметок в захудалых провинциальных газетках, где гонорары выдавали натурой: сигаретами, сахаром, чаем. Однажды в совсем разорившейся редакции, принадлежавшей местному галантерейщику, получил в качестве оплаты голубой дамский корсет в атласных лентах и кружевах. В тот же вечер подарил его девушке-прачке, которой два месяца не мог заплатить за стирку.
Встреча с Мусей
В дом к Александре Аркадьевне Давыдовой, издательнице известного столичного журнала "Мир Божий", Куприна привел Иван Бунин. Принимать гостей захворавшая хозяйка поручила своей приемной дочери, двадцатилетней курсистке-бестужевке Мусе.
Каждый раз, когда Куприн появлялся в их интеллигентной, заставленной дорогой мебелью квартире, Мусе казалось, что врывается свежий степной ветер, пахнущий полынью. От этого ветра кружилась голова. Даже хворавшая Александра Аркадьевна старалась выйти к столу, когда приходил Куприн, а горничная Даша, зачарованная его рассказами, роняла чашки.
В те вечера у Давыдовых помогала прислуге и Лиза Гейнрих, тихая девушка, которую интеллектуалка Мусенька, привыкшая запросто беседовать с известнейшими литераторами, считала слишком простой и неинтересной. Никто тогда не мог предположить, какую роль сыграет эта скромная помощница в судьбе писателя...
В начале февраля 1902 года Муся Давыдова стала женой Александра Куприна. Жених наотрез отказался называть её привычным домашним именем, решительно заменив Мусю на Машу. Средств молодого писателя едва хватило на крошечную комнату у соседа-столяра. В первый вечер после венчания даже чай для заварки занимали у хозяина, обедать же ходили к Александре Аркадьевне.
От счастья к разладу
Впрочем, бедность молодоженов длилась недолго. Через несколько недель после свадьбы Александра Аркадьевна скончалась от паралича сердца, завещав дочери третью часть в своем журнале. По настоянию жены членом редколлегии "Мира Божьего" вскоре стал и Куприн.
Муся (Мария Карловна) Давыдова принялась решительно, хотя и нежно, воплощать в жизнь свое намерение сделать из Александра Куприна литературного корифея. Поначалу все шло прекрасно. В первое же лето, проведенное с молодой женой в Крыму, он написал три прекрасных рассказа. Вскоре была начата и новая крупная в повесть — "Поединок".
Но вернувшись в Петербург, Александр Иванович вдруг "засбоил". После редакционных совещаний все чаще торопился не к письменному столу, а в расположенный поблизости трактир "Капернаум". Возвратившись, старался на жену не дышать, заискивающе улыбался, просил Машу не нервничать...
— У тебя чарующая улыбка, но ты недостаточно усерден в работе, — говорила Мария Карловна. — Вот и Горький мне наказывал заставлять тебя больше писать.
Она ходила под дверями кабинета, прислушиваясь, работает ли муж или просто глядит в окошко. А он, стесняясь признаться в собственной слабости, не находил слов объяснить ей, как мучительно страшно писать о треклятом гарнизоне и снова вспоминать то, о чем хотелось забыть.
Начались ссоры. Куприн мог разломать голыми руками оловянную тарелку, кинуть горящую спичку на подол её вечернего платья. Но не это было самым страшным. Хуже было холодное, надменное равнодушие, которое постепенно вползало в их дом.
— Папа, папочка! — радостно встречала его маленькая дочь Лидочка, которую родители ласково называли Люлюшей.
— У меня есть папа, у меня есть мама. Папа много водки пьет, его за это мама бьет, — сочинил он однажды горькую частушку после того, как во время очередной попойки жена в отчаянии принялась бить его хрустальным графином.
К середине 1900-х молва о купринских загулах и его необузданном нраве грозила догнать его литературную славу. "Водочка откупорена, плещется в графине, не позвать ли Куприна по этой нам причине?" — ехидно распевали в петербургских трактирах.
Он мог снять номер в лучшей столичной гостинице и поселить там целый табор. Мог, не слезая с табурета, просидеть несколько суток напролет в грязном трактирчике на Владимирской площади, выстраивая вокруг себя заборчик из опорожненных водочных чекушек. Даже верный оруженосец Петя Маныч, неизменно сопровождавший Куприна во всех похождениях и в случае нужды доставлявший писателя домой "на себе", разводил руками: "Не знаю, как и быть, Мария Карловна..."
Лиза Гейнрих
Весной 1906 года положение спас только Викентий Вересаев, не без труда вытавщивший Александра Ивановича из гостиничного номера, где тот гудел с очередным табором, угощая ромал шампанским и плача хмельными слезами над их пением. Супруги решили уехать в имение Даниловское, принадлежавшее Федору Дмитриевичу Батюшкову.
Там они вновь встретили Лизу Гейнрих. Её судьба была непростой. В четыре года она осталась без матери и несколько лет кочевала со старшей сестрой-актрисой по провинциальным театрам. В Екатеринбурге сестра встретила писателя Дмитрия Наркисовича Мамина-Сибиряка. Десятилетняя Лиза стала жить в его доме. Вскоре сестраскончалась при родах, оставив на руках Мамина новорожденную дочку. Ради памяти любимой женщины Дмитрий Наркисович, несмотря на новую женитьбу, оставил Лизу при себе.
Едва достигнув совершеннолетия, она ушла сама, устав от придирок его новой супруги, которых добросердечный Мамин пресечь не мог. Потом были община сестер милосердия, Дальний Восток и лазарет для раненых на Русско-японской войне, неудачное обручение и вынужденное возвращение к Маминым.
Почти сразу после приезда ревнивая супруга Дмитрия Наркисовича, желая спровадить девушку из дома, пристроила ее сиделкой в дом к Куприным, у которых как раз заболела дифтерией дочка. А через несколько недель Лиза уехала вместе с поправившейся девочкой и ее родителями в Даниловское.
...В Даниловском Лиза должна была стать гувернанткой маленькой Люлюши. Каждое утро все обитатели усадьбы устремлялись в столовую к радостно пыхтевшему самовару. Александр Иванович спускался из своего устроенного на чердаке кабинета последним.
Едва заслышав скрип ступеней, Лиза, будто желая спастись от чего-то грозно и неумолимо надвигавшегося на нее, стремительно подхватывала на руки Лиду, зарываясь лицом в ее волосы, такие же смоляно-черные и прямые, как у отца. Она убеждала себя, что щемящая нежность, загоравшаяся в этот момент глубоко в сердце, предназначена только девочке.
Как удавалось ей так долго обманывать свое сердце? Разве она не видела еще в Петербурге этого застенчивого и тревожного взгляда, которым смотрел на нее Александр Иванович? Разве были для нее тайной собственное смущение и холод, предательски подступавший к щекам, стоило ей услышать в передней его хрипловатый рокочущий голос?
Но день, когда обманывать судьбу стало больше невозможно, все-таки настал.
— Папа, папочка! Тетя Лиза уехала! — раскинув для объятий руки, Люлюша выбежала из столовой навстречу отцу.
— Уехала? — побелевшие пальцы Куприна сжали дверной косяк...
"Еще до света... Мужики в деревне сказали, наняла телегу до станции... Оставила какую-то невнятную записку Марии Карловне..." — беспомощно развел руками Федор Дмитриевич.
Точка невозврата
Попытка спастись бегством не помогла. Куприны переехали в любимую Александром Ивановичем Балаклаву, где два года назад после страшной ссоры состоялось их примирение с Машей. Тогда оба плакали... В то лето Куприн влюбился в этот поселок, где царили независимые "листригоны" — черноморские рыбаки. Даже купил там кусок земли, принялся строчить письма садоводам Массандры, размечать участок, покупать саженцы...
Теперь же при известии о предполагаемой поездке он лишь посмотрел на жену мутными глазами: "Как тебе будет угодно..." Промаявшись в Крыму до поздней осени, вернулись в столицу. А сразу после Рождества по Петербургу поползли слухи о том, что Куприны разводятся. В канун пятилетия свадьбы Александр Иванович ушел из дому.
Сняв номер в "Пале-Рояле", где издавна гнездились такие же бесшабашные литераторы, он пустился в очередной загул, переезжая из одного кабака в другой, не слушая ничьих увещеваний и запретив пускать к себе кого угодно, кто не желает пить с ним вместе. Исключение сделал только для Батюшкова, которого попросил об одном — отыскать Лизу Гейнрих.
С тех пор как прошлым летом она покинула Даниловское, не оставив адреса, о ней никто ничего не знал, даже Мамины. На письма Куприна, разосланные в огромное множество госпиталей, ответа тоже не было.
...И вот теперь она стояла перед дверью грязного кабака, откуда вырывались облака желтого пара, шибавшего в нос крепким водочным перегаром. Мягко отстранив Батюшкова, Лиза поставила саквояж прямо на тротуар и ступила на кирпичные ступени...
Она увидела его прямо от двери. Почувствовав ее взгляд, он обернулся. Так же, как прошлым летом в Даниловском, от его быстрого, застенчивого и тревожного взгляда у нее помертвело лицо и побелели губы. И впервые с тех пор, как она знала этого человека, она уже не про себя, а вслух серьезно и тихо назвала его по имени, как мамы зовут своих детей:
— Если хочешь, Саша, мы можем уйти отсюда. Прямо сейчас...
Любовь, спасшая от гибели
Весна 1907 года стала для Куприна началом новой жизни. Лиза оказалась тем самым ангелом-хранителем, в которого уже мало кто верил. Она не пыталась "перевоспитывать" или "направлять" - просто была рядом, тихая и понимающая.
Они покинули промозглый Петербург, где всё напоминало о прошлом. Сначала отправились в Гельсингфорс, потом под жаркое крымское солнце Гурзуфа. А летом вернулись в Даниловское, туда, где год назад их судьбы так драматически переплелись.
Теперь все было иначе. В старой усадьбе, среди шелестящих лип, рождалась "Суламифь" - пронзительная повесть о великой любви. Казалось, само время замедлило бег, давая измученной душе писателя долгожданный покой.
Расставаясь с прошлым, Куприн оставил первой жене и дочери все права на ранее написанные произведения. Впереди была новая глава и начать её нужно было вдали от столичной суеты.
После долгих странствий по югу России они обрели пристанище в Гатчине. Небольшой дом, купленный в рассрочку, утопал в тени вековых тополей. И очень скоро он превратился в настоящий табор. Гостеприимные хозяева принимали у себя разную публику: циркачи сменяли художников, авиаторы - извозчиков, актёры - поэтов.
Кроме людей в доме было вечно полно разной живности: собаки, кошки, куры, гуси, даже коза, которую купринской дочери Ксюше подарил клоун-итальянец. В прилегавшем к дому саду Александр Иванович развел клубнику и даже дыни, которые пропалывал и поливал только сам.
Образцовым семьянином он так и не стал. Его по-прежнему влекли самые невероятные приключения — от едва не стоивших ему жизни полетов на аэроплане до гонок на лыжах под парусом. И, как и раньше, в сопровождении приятелей самых экзотических профессий Куприн время от времени отправлялся в "экспедиции" по кабакам.
Однако всех знакомых писателя неизменно поражало то, как удавалось Лизе без упреков и сцен прекращать даже самый отчаянный его загул. Однажды беременной на последнем месяце ей пришлось прождать его возвращения несколько часов кряду, сидя на лестнице перед захлопнувшейся дверью. Но и тогда она не сказала ему ни слова. Только посмотрела так, как умела смотреть она одна. По свидетельству Бунина, после этого случая Куприн несколько месяцев не брал в рот спиртного.
Ради мужа Елизавета Морицевна готова была выдержать все: разрыв с близкими, так и не признавшими ее право на любовь, вечную суматоху и безденежье в доме...
Испытание разлукой
Судьба готовила этой паре еще немало испытаний. Им предстояло пережить эмиграцию и унизительную борьбу за жизнь в так и не ставшей Куприну родной Франции. Но самым тяжелым ударом стало расставание с любимой дочерью Ксенией, не пожелавшей в 1937 году вернуться вместе с умирающим отцом в Советский Союз.
Лиза выдержала все. Единственное, чего она так и не смогла вынести — это жизни без Саши. В 1942 году, через четыре года после ухода мужа, она ушла из жизни в оккупированной гитлеровцами Гатчине.
Так завершилась эта удивительная история любви...