Добавить в корзинуПозвонить
Найти в Дзене
Опавшие листья

Заборы и горизонты

Лёшка… Лёшка был как солнце майское – яркий, весёлый, красивый до невозможности. Глаза – чёрные, глубокие, словно ночное небо, в котором тонули звёзды. Девчонки за ним табунами бегали, а он – всем улыбался, но сердце своё никому не отдавал. Гуляка был, правда. Но – хороший. Душа у него была – открытая, добрая, как степь весной. После школы – армия, потом – гулянки, свадьбы, пока наконец не женился. На Анне. Тихая она была, добрая, с глазами – синими, как незабудки. Двух дочек ему родила, погодок. Счастье у них было – полная чаша. Дом – полная чаша. Сердца – полная чаша. А потом Анна умерла. Внезапно. Сердце. Молодая совсем, ей и тридцати не было. Скорая приехала – поздно уже. Помню, как Лёшка плакал. Сидел у меня на кухне, рассказывал, как Анну нашли. Говорил, что девочки его – единственное, что у него осталось. Что из кожи вон вылезет, но даст им всё самое лучшее. Что будет за них – гора. Любовь у него к ним была – бескрайняя, как небо над степью. А потом… потом всё переменилось. Не с

Лёшка… Лёшка был как солнце майское – яркий, весёлый, красивый до невозможности. Глаза – чёрные, глубокие, словно ночное небо, в котором тонули звёзды. Девчонки за ним табунами бегали, а он – всем улыбался, но сердце своё никому не отдавал. Гуляка был, правда. Но – хороший. Душа у него была – открытая, добрая, как степь весной.

После школы – армия, потом – гулянки, свадьбы, пока наконец не женился. На Анне. Тихая она была, добрая, с глазами – синими, как незабудки. Двух дочек ему родила, погодок. Счастье у них было – полная чаша. Дом – полная чаша. Сердца – полная чаша.

А потом Анна умерла. Внезапно. Сердце. Молодая совсем, ей и тридцати не было. Скорая приехала – поздно уже.

Помню, как Лёшка плакал. Сидел у меня на кухне, рассказывал, как Анну нашли. Говорил, что девочки его – единственное, что у него осталось. Что из кожи вон вылезет, но даст им всё самое лучшее. Что будет за них – гора. Любовь у него к ним была – бескрайняя, как небо над степью.

А потом… потом всё переменилось. Не сразу, постепенно. Словно осень ненастная в его жизнь ворвалась.

Год не прошёл, как Лёшкины девочки у бабушки оказались. А он – с Ириной стал жить. Бывшая жена моего приятеля. И сына его воспитывает.

Встретила я как-то Лёшку на улице. Не узнала сначала. Похудел, осунулся, взгляд – потухший, словно уголёк в золе.

– Лёш, а девочки-то твои где? – спрашиваю.

А он вздыхает.

– У тёщи.

– А ты почему с Ириной?

Лёшка плечами пожал.

– Так получилось.

– А девочки?

– Что девочки? Вырастут. У них бабушка есть. А я… я ещё молодой. Амбиции у меня.

– Какие амбиции, Лёш?

Усмехнулся он горько.

– Заборы бетонные делать. Настоящее дело. И пивасик по выходным пить.

Посмотрела я на него – и поняла. Заборы он строит. Себе. Вокруг своей жизни. Высокие, глухие заборы, чтобы ничего не видеть, ничего не слышать. Чтобы не видеть глаз своих дочек, которые смотрят на него с непониманием и обидой. Чтобы не слышать голоса Анны, которая шепчет ему из далека: "Лёша… девочки…".

А за заборами этими – горизонт. Широкий, бескрайний. Но Лёшка его не видит. Он заборы строит.