Народ на Нахаловке живет простой. Ничего в голове не держится, сразу на язык попадает. Если уж что в человеке приметят чудное, сразу обсудят, да еще и прозвищем наградят.
Алкоголичкой её прозвали не просто так. Вечно опухшее лицо, красные слезящиеся глаза, трясущиеся, тонкие как жерди, руки, седые патлы нечесанных волос. И вечно пьяный муж, которого то и дело видели то спящим у забора, то лежащим прямо на скамейке в сквере. Но её мужа не обзывали и не трогали. Даже участковый всегда проявлял к нему уважение и обращался на Вы. Всё-таки фронтовик, танкист, орденоносец, хоть и с обожженным лицом, на которое даже смотреть было страшно. Ни носа, ни бровей, ни губ на этом лице не было. Съел огонь.
А ещё соседи поговаривали, что единственный сын алкоголички, студент, добровольно записавшийся в Ростовский Полк Народного Ополчения, пропал без вести, в летних боях. И вроде ясно ей было давно, что сын не вернется, он не ранен, не в плену, а сгинул, вроде и не было его никогда на свете. И не получает за него Алкоголичка денег от государства, как за погибшего на войне, подобно другим матерям. Не получает также ни уважения, ни сострадания.
По выходным ее видели у церкви на старом базаре. Но что она делала там - никто не знал. То ли попрошайничала, то ли молилась. А может и то и другое разом. Но всем в то время было ясно, что человек в здравом уме в церковь ходить не станет. Да и не приветствовалось такое в советской стране. Вот и шептались, что вдобавок ко всему, у Алкоголички не все в порядке с головой. Обходили ее стороной, не здоровались даже. Разве что пожилые обитатели Нахаловки, да и то из жалости.
- Здравствуй, Надежда, как жива-здорова? - скажут ей изредка и вздохнут украдкой.
Но кроме нескольких нахаловских старожилов имя Алкоголички никто и не знал. Так и жила она как уличная дворняга, имея только стыдную кличку.
Шло время. Все дальше из памяти уплывала страшная война, забывалось всё связанное с ней, заросли травой даже братские могилы тех, кто погиб в бою на улицах Ростова. Зато появились новые дома, новые районы, новые красивые машины стали ездить по широким проспектам. Преображалась и Нахаловка. Положили и здесь новые дороги, повесили фонари, пустили трамвай. Почти исчезли старые обитатели поселка. Умерли от ран фронтовики, отвезли на кладбище бабушек, которые помнили еще царя и революцию. Только Алкоголичка никуда не исчезла. По-прежнему бродила она в стоптанных грязных калошах, шаркая ими по свежему асфальту. Казалось, Алкоголичка совсем не меняется. Те же седые всклоченные волосы, которые трепал степной разбойник-ветер, те же глаза цвета реки Темерник, вечно глядящие в никуда. Но однажды теплым апрельским днем все изменилось. Обитатели Нахаловки узнали историю Алкоголички.
Солнечным весенним утром на улице поселка появилась новая дорогая машина. Бежевого цвета «Победа» сразу бросилась в глаза нахаловцам. За рулем сидел молодой крепкий водитель в светлой хорошо выглаженной рубахе. Помимо него в салоне были трое. Солидный мужчина в возрасте, в пиджаке и галстуке, и женщина его лет в строгом платье модного кремового цвета. Они разместились на заднем сиденье и с любопытством разглядывали поселок из окна. Пассажир же, сидевший спереди, в дорогом костюме, так же при галстуке и в шляпе, лет сорока, с простым улыбчивым лицом, то и дело выходил из машины и стучал то в один, то в другой дом. Он спрашивал, где живет какая-то Надежда Евгеньевна, описывал её, но безрезультатно. Хотели уже бежать за участковым, чтобы прояснить ситуацию. Но тут «Победа» остановилась у маленького домика Алкоголички. Калитки у дома уже не было, она давно лежала на земле и поросла травой. Незнакомец, казалось, не обратил на это никакого внимания и побежал к двери домика, как будто увидел что-то невероятно знакомое ему и дорогое. Дверь в дом была заперта, и мужчина в нетерпении затарабанил по ней кулаком. Ему долго не открывали, и незнакомцу даже стало казаться, что внутри никого нет. Но неожиданно скрипнула старая дверь и на пороге появилась едва державшаяся на ногах Алкоголичка. Соседи, с любопытством наблюдавшие за происходящим, не поверили своим глазам. Незнакомец в галстуке молча обнял Алкоголичку, прижав её маленькую, жалкую к своей груди, да так сильно, что шляпа слетела с его головы и упала на пыльное крыльцо. Из машины тем временем вышли мужчина с женщиной и с заметным волнением подошли к дому. Мужчина в возрасте также обнял Алкоголичку и погладил её седые волосы. Его спутница не в состоянии сдержать слезы, плакала и целовала обе руки Алкоголички, а затем и её саму.
Что происходило потом, совсем уж не поддавалось никакому объяснению. К дому вначале приехал участковый на мотоцикле, а затем еще несколько «Побед», в том числе черного цвета, принадлежащая кому-то из совсем уж большого начальства. Двор у домика Алкоголички мгновенно был расчищен от мусора и на нем появились столы, стулья и даже белые скатерти, взятые из близлежащей столовой. Вскоре за большим столом, заставленным тарелками и бутылками, собралась большая компания. В тарелках была жареная донская рыба, большие куски отварного молочного поросенка, селедочка, домашняя колбаса, в бутылках цимлянское вино, армянский коньяк и московская водка. Но самое удивительное было то, что во главе стола на самом почетном месте сидела Алкоголичка в новом темно-синем платье и ее муж в пиджаке с прикрепленными на нем орденами и медалями. Волосы Алкоголички были аккуратно прибраны под ситцевый платок, а ее муж водрузил на голову непонятно откуда взявшуюся у него фетровую шляпу. Конечно, пригласили за стол и соседей из близлежащих домов. Это они услужливо притащили во двор свои столы и стулья, чтобы рассадить гостей. Но главное - всем хотелось понять, разобраться, в чем причина такого повышенного внимания к опустившейся женщине, на которую все они давно махнули рукой.
Когда наконец все гости уместились за столом и налили в стаканы и рюмки кто вино, а кто водку или коньяк, со своего места встал Семен Кузьмич, тот самый мужчина средних лет, ходивший по нахаловским домам в поисках Алкоголички. Первый тост - он предложил выпить за нее, назвав своей спасительницей. Когда все выпили, он, так и не садясь, рассказал собравшимся свою историю.
«Летом 42-го во время уличных боев в Ростове был я комиссаром стрелковой роты 9-й дивизии войск НКВД. До этого учился здесь по партийному направлению в военно-политическом, и по его окончанию направлен был в часть. Рота наша сражалась в самом центре города недалеко от судоремонтного завода. Несколько дней держали оборону, пока не кончились боеприпасы.
Но приказа на отход не поступило, и вскоре мы оказались в окружении немцев. Все, кто остался в живых, собрались в трехэтажном здании. Кто отстреливался, а у кого не было патронов, в отчаянье бросали во врага камнями, надеясь отдать подороже свою жизнь в рукопашной. В моем ТТ оставалось пять патронов, а шестой я положил в карман, оставив его для себя. В плен я попадать не собирался. Но немцы не стали нас штурмовать, а подогнали танк и «разобрали» наше здание выстрелами прямой наводкой.
В бессознательном состоянии нашли меня среди обломков словаки и притащили в подвал своей комендатуры. Били сильно, когда допрашивали, и ничего не добившись, передали немцам. А те, разобравшись, что я - комиссар, да к тому же еще и чекист, отвезли меня и остальных пленных из нашей дивизии на расстрел за город. И расстреляли из пулеметов. Мне пуля в пуговицу попала, другая в плечо. К этому моменту я уже от отсутствия пищи и воды такой слабый стал, что упал вместе со всеми и потерял сознание. Мне в тот момент смерть в радость была. До такой степени меня словаки и немцы измучили, что я смерть как избавление от страданий ждал. Но только она так и не наступила. Расстреливали нас после обеда, а очнулся я поздним вечером.
Вначале луну увидел, а затем звезды. На мне сверху еще двое лежало, но сквозь них я ночное небо хорошо разглядел и понял, что не умер. Обрадовался все-таки. Пытался выбраться, но не тут-то было. Сил не было никаких, рука не двигается, грудь пробита и болит так, что шевелиться было невыносимо больно. Конечно, от боли я застонал. И вот тут произошло чудо. Мой стон услышала Надежда Евгеньевна, которая была неподалеку.
Услышала, подошла и помогла мне выбраться. Но самое удивительное было потом. Меня, здорового, молодого парня эта маленькая женщина, на тачке, взятой из каменоломни, привезла какими-то тайными путями к себе домой и укрыла в этом самом доме. Она спрятала меня, несмотря на то, что на стене соседнего дома немцы уже повесили листовку с угрозой расстрела для тех, кто будет укрывать красноармейцев.
А на следующий день Надежда Евгеньевна привезла еще одного нашего. Андрей его звали. А потом через несколько дней Максима. Андрей вскоре умер, а меня и Максима она выходила, выкармливая из ложки и отпаивая разными травами. Еще помню, как Надежда Евгеньевна плакала и читала над нами свои молитвы. Богу молилась за нас. Я хоть и не верующий, но чувствовал, как сильно она хочет, чтобы мы в живых остались. Максим поднялся и ушел через месяц. Он был откуда-то с Кубани. Сказал, что будет пробираться в родную станицу. А я ж сам из Ленинграда, домой мне идти не с руки, тем более что город мой был тогда в блокаде. Попросил я Надежду Евгеньевну разузнать насчет городского подполья. Она и узнала. И не поверите, привела спасительница меня в отряд к товарищу Югову.
Подпольщики меня проверили, нарисовали документы, устроили на работу на один и из немецких складов грузчиком. Ну я им и нагрузил, да так, что склад вместе с часовыми сгорел. Это как раз перед самым освобождением города было. А когда Ростов нашим стал, я дальше пошел. Был на Миус Фронте, сражался на реке Молочной, форсировал Днепр в первых рядах и Киев освобождал, там меня снова ранили. Затем на Украине бендеровцев по лесам ловил и все в Ростов хотел вернуться, спасибо Надежде Евгеньевне сказать. Но по службе никак не получалось, в Польше пришлось служить, а затем и в других местах. А сейчас наконец получилось, так я и маму с отцом сюда решил привезти. Им тоже с Надеждой Евгеньевной не терпелось познакомиться.»
Семен Кузьмич замолчал. Притих и стол. Гости, соседи пытались осознать услышанное, глядя на хозяйку дома другими глазами. Нарушил тишину отец Семена Кузьмича, который, как и его сын, поднялся из-за стола и коротко попросил всех выпить «За мир, за мирное небо, и чтобы война никогда не повторялась на земле». По его выправке, уверенности, командному голосу можно было сделать вывод о том, что он тоже был военным. После выпитого тоста Семен Кузьмич попросил Надежду Евгеньевну взять слово. Она как будто ждала этого и, сидя рядом с пустой тарелкой и нетронутой налитой до краев рюмкой начала свой рассказ.
«Сама я не с Ростова. С Верхнего Дона сюда перебралась, когда наш казачий хутор в 20-х годах почти весь с голоду вымер. На завод Сельмаш устроилась работницей, а потом и с Толей своим прям у проходной познакомилась. Через месяц поженились. Он хорошо зарабатывал и перед самой войной мы наконец свой угол смогли купить здесь на Нахаловке. Стали жить в этом доме, сын Женя, Толик - муж мой, и я, - Надежда Евгеньевна с жалостью посмотрела на сидящего рядом мужа и смотрящего в одну точку прямо перед собой. - Как началась война, Толика сразу на фронт забрали.
Он же танкист, а их первыми собирали тогда. Сыночек же мой, Женечка, по возрасту на войну не попадал, а затем и вовсе бронь получил от железной дороги. Он тогда уже в вагоноремонтных мастерских трудился в лучшей стахановской бригаде. Когда немцы в первый раз в город зашли в ноябре 41-го, сын видел, как на вокзале эти нелюди сожгли вагоны с ранеными, видел трупы расстрелянных в центре деток, баб, стариков, всех кто пытался эвакуироваться. Затем немцев из Ростова выбили и вроде только зажили нормально, как к лету 42-го они опять вернулись. Когда немец со своей армией вновь к городу подошёл, я окопы целыми днями у Чалтыря копала вместе со всеми, а сын…- Надежда Евгеньевна тяжело вздохнула. - Он в ополчение записался вместе с друзьями из цеха. Записку мне оставил у зеркала на комоде: «Мамочка, я ухожу в полк народного ополчения, убивать врага, как наш папа. Ты только не волнуйся, я скоро вернусь с победой. Люблю тебя и целую» До сих пор эта записка там и лежит. Как был сыночек в простой одежде: рубашке в клеточку, брюках парусиновых, так на фронт и ушел. Больше я Женечку своего и не видела. Только когда фашисты город захватили, под вечер забежал к нам во двор его друг Сашка и рассказал, как они попали в плен в районе Александровки. Прорывались к Дону, чтобы переправиться, но не успели, отрезали их и окружили. Их приняли за партизан, потому как дрались они без военной формы и повезли в Змиевскую балку расстреливать.
Сашке повезло убежать, выскочить из колонны пленных. А мой Женька не успел. В тот же вечер я пошла искать на Змиёвку сына, а нашла Семена. Потом возвращалась, искала снова и снова, да видно не судьба. Так и лежит мой Женечка в Змиёвке по сию пору. Мужу я об этом писать не стала. Он потом, когда его списали по ранению, вернулся домой и сразу спросил у меня, где сын? И что мне было ему ответить?! Ну а после жизнь у нас как-то не задалась. Без сыночка нашего не получилась жизнь-то у нас. И так мне к Женечке своему порой хочется на небо, прижать его к груди крепко-крепко. Но Бог не пускает, пока рано еще говорит. А могила Андрея - солдатика, который умер у нас в доме, она во дворе между старой грушей и яблоней. Закопала я его ночью, как он помер, а теперь за могилкой ухаживаю, будто это сыночка моего могилка. Так ведь он и есть чей-то сыночек, где-то ждёт его такая же, как я.»
Надежда Евгеньевна замолчала, посмотрев туда, где в глубине старого заросшего сада еле виднелся маленький могильный холмик.
Большой стол накрыла давящая тишина. Ни стука вилок о тарелки, ни звона стаканов, лишь было слышно, как шелестят от весеннего ветерка молодые листики на яблоне с грушей. Затем, не сговариваясь, стол встал и выпил не чокаясь. Большинство из тех, кто собрался в этом дворе, прошли войну. Им было за кого выпить, и они сердцем понимали, чувствовали то, о чем говорила Надежда Евгеньевна. Душой впитали всю её жуткую, не утихающую боль.
Выпив, решили сделать перекур. Фронтовая приученность к курению осталась. Несмотря на то, что война была позади, частенько она напоминала о себе в таких тяжелых моментах как сейчас и справиться помогала простая папироса. Защелкали портсигары и Семён Кузьмич, а затем и его отец попросили помочь несчастной семье. Они не успели договорить, как секретарь обкома, а затем и военком города, стоявшие рядом, сказали, что просить не надо и все будет сделано в самое ближайшее время. Ростовчане своих в беде не бросают. Соседи, слышавшие этот разговор, также закивали головами. Подошедшему Толику военком сразу сказал, завтра же подойти к нему в кабинет, где он лично выпишет направление в санаторий, а затем поможет устроиться на работу в военное училище.
Женщины тем временем хлопотали, прибирая стол, меняя грязные тарелки. К больше всех суетившейся Надежде Евгеньевне, давно отвыкшей от гостей, подошла представитель горисполкома. С нагрудными планками на сером жакете и в светлой блузке она казалась простым женщинам с нахаловки существом из другого мира.
- Хочу, Надежда, тебя в детский садик устроить, нянечкой, - она пристально посмотрела на хозяйку дома, - садик совсем рядом, на поселке, открыли совсем недавно. Но только ты пообещай мне, что пить больше не будешь, иначе ничего из этого не выйдет, там же дети маленькие.
Надежда Евгеньевна с доброй улыбкой посмотрела на женщину.
- За это не беспокойтесь, моя хорошая, я всю жизнь не пила, в рот не брала ни капли, - и помолчав, добавила, - а то, что кличут меня у нас на Нахаловке Алкоголичкой - так это бог им судья. А к деткам я пойду, если возьмете, с удовольствием.
Сидели в тот день до поздней ночи. Появилась гармошка, зазвучали песни и где-то далеко в роще у реки Темерник, услышав музыку, запели голосистые ростовские соловьи.
Нахаловка еще долго удивлялась и вспоминала тот вечер. Вечер, полностью изменивший жизнь двух брошенных всеми людей. Соседи помогли им с ремонтом дома. Через месяц появился и новый забор, и лавочка у него, которую сразу облюбовали нахаловские бабушки. Толика надолго положили в больницу, лечили, а затем вроде как направили на работу в военное училище в Новочеркасск - воспитывать будущих танкистов.
Надежда Евгеньевна же стала работать нянечкой в детском саду в поселке. Любимая детворой, она порой до ночи сидела с малышами, ожидая их задержавшихся на работе родителей. Все соседи, едва завидев её в очереди за молоком или на улице, спешили поздороваться, узнать о здоровье. И главное - с того дня её никто и никогда не называл Алкоголичкой. Исчезла Алкоголичка с Нахаловки, только история ее осталась.
Москва - Крым - Ростов
2024