Мы с мужем всего в жизни добились сами и гордимся этим — имеем право. Но бывают люди-пиявки, которые обожают жить за чужой счёт — садятся на шею, ножки свешивают и радостно понукают. К сожалению, я такую пиявку себе на шею посадила добровольно, и ничего хорошего из этого, конечно, не вышло.
Мама у меня человек сердобольный, частенько даже в ущерб себе. Да что там, и в ущерб мне — в том числе. Есть у неё родная сестра — тётя Маша, в жизни не устроенная, вечно ноющая, манипулирующая, клянчащая деньги.
У нас с мужем, Антоном, свой бизнес — мы владеем кондитерской, куда люди приходят выпить кофе и съесть что-нибудь сладкое. Бизнес успешный, прибыль давно вышла в плюс, хотя поначалу было очень тяжело — мы с трудом справлялись. Ну и мои родственники с радостью над нами потешались, предвкушая скорый крах.
Мама очень любила ставить мне в пример дочь тёти Маши — Марину. Мол, та работает на нормальной работе и проблем не знает, а я тут со всякими бизнесами выпендриваюсь. Ничего плохого про Марину сказать не могу — нормальная она. Быстренько дистанцировалась от семьи, как только встала на ноги, и живёт теперь припеваючи. Работает в колл-центре, на себя одну денег ей хватает, с матерью почти не общается.
— Что вы будете делать, если бизнес прогорит? — причитала мама. — У вас же дети! По миру пойдёте, нищие останетесь, я вам помочь не смогу…
— Мы у тебя помощи просить и не собирались, мам, — отвечала я. — Всё у нас будет хорошо. Москва не за день строилась, и мы с нуля зарабатывать миллионы не будем. На всё нужно время.
— Ой, дочка, что ж ты у меня бедовая-то такая… — Она меня даже не слушала — знай себе стенала, как привидение на чердаке. — Ну нашла бы ты нормальную работу в офисе, ну устроился бы Антон тоже на адекватную должность, но нет, надо было влезть в такую беду…
Беды не случилось — дела пошли в гору, финансовая ситуация выровнялась, а потом и вовсе мы стали весьма обеспеченными людьми. Берясь за дело, мы были морально готовы к тому, что нам может не повезти — всякое случается. Не учтёшь какую-то деталь — например, проходимость, — и попрощаешься с мечтой. Мы заранее всё обсудили, выработали стратегию на случай, если совсем всё будет плохо. Но родственники упорно расшатывали под нашими ногами опору, не давая нам спокойно заниматься делом.
Родня со стороны Антона себе такого не позволяла. Напротив: они поддерживали нас, как могли. Сами частенько заглядывали на кофе, рекламировали нас всем друзьям и знакомым, помогали. Двоюродный брат Антона, дизайнер, бесплатно сделал нам крутую вывеску — сам предложил, подарок захотел сделать. Мы его отблагодарили, конечно — когда всё наладилось. А за моих мне было стыдно. Не просили мы ни у кого никогда помощи, достаточно было бы простого понимания или хотя бы игнорирования.
Громче всех о неминуемой беде вопила тётя Маша. Уж сколько бед она нам предрекала — не счесть. А когда кондитерская стала приносить хорошую прибыль, первая принялась клянчить бесплатные угощения. Повадилась она и деньги из нас тянуть. К дочке она не обращалась — та выстроила между собой и матерью довольно крепкие стены и не позволяла садиться себе на шею, ну а я как-то сразу этого сделать не смогла. По вине мамы — очень уж ей было жалко тётю Машу, и поэтому она постоянно требовала входить в её положение.
— Да ей же кушать нечего, — ныла мама. — Ходит в обносках, на ужин пустую гречку ест. И с работой у неё не ладится, и личная жизнь не клеится…
— Ну а мы тут при чём? — отвечала я, пытаясь воззвать к маминому здравомыслию. — У тёти Маши дочка родная есть, пусть она помогает.
— Да ты что! С неё же копейки не допросишься!
— Так ты же, мама, мне рассказывала, какая Марина замечательная, какая у неё чудесная работа, не то, что у меня — фигня какая-то.
Мама тут обычно пристыженно замолкала, но ненадолго. Я не могла отказать себе в удовольствии припомнить отсутствие поддержки. Злопамятная я, что уж тут поделать. Мне многого не надо, но уж от собственной матери я вправе была ждать элементарного понимания. А она не то, что нас с мужем от нападок родни не защищала, но и сама им вторила.
Однако маму я, конечно же, любила, поэтому волей-неволей шла на поводу у её капризов. Я бы с куда большим удовольствием потратила деньги на неё саму, чем на тётю Машу, но мама прям жить не могла спокойно, думая о бедной несчастной Машке, которая голодает.
Уж не знаю, что там за финансовые проблемы были у тёти Маши. Знаю только, что она умудрилась влезть в долги, чтобы квартиру купить — до этого она годами жила у моих бабушки и дедушки вместе с дочкой Мариной. Ну а как Марина выросла и умотала подальше от семьи, так и свой угол заиметь захотелось. Не осуждаю её за это, хотя, по моему мнению, стоило бы думать о своём угле до того, как ребёнка заводить — у Марины даже комнаты своей никогда не было, жила всю жизнь с тётей Машей, пока не съехала.
Жалко мне было тётю Машу, чего уж греха таить. Дочь бросила — наверняка накопились обиды за столько лет совместного проживания, да ещё и с дедами, которые сами по себе не сахар. Не хотела бы я жить с бабушкой и дедушкой — у них все по струнке должны ходить. Мужа у тёти Маши никогда не было. Долги выплачивать надо.
Вот я и давала маме для неё деньги. Пусть я и помнила поимённо всех тех, кто надо мной и моим мужем смеялся, кто желал нам прогореть побыстрее, кто вместо поддержки лишь подставлял нам подножки, я за это отыгрываться не собиралась. Всегда принимала от родни заказы на торты и пирожные, делала большие скидки. Ну и — да, помогала тёте Маше. Хотя и не молчком — не могла я взять в толк, почему взрослая женщина не может хоть какую-нибудь работу найти. Неужели попрошайничать лучше, чем работать кассиршей или в том же колл-центре на телефоне, как Марина?
Однажды мама позвонила мне вся в слезах и принялась плакаться:
— Ох, горе-то какое! Маша платёж не может за квартиру погасить — все деньги на продукты да на счета ушли! А работу она вот только-только нашла, даже отложить ничего не успела…
— Мам, ну это большие деньги, — заметила я. — Мы не бедствуем, конечно, но это не значит, что сто тысяч можем легко с барского плеча подарить.
— Ну хотя бы восемьдесят! А там уж ещё у кого-нибудь займёт…
— Так тётя Маша же не занимает, а принимает в дар. — Я хмыкнула. — Ни разу за все эти годы она нам одолженного не вернула.
— Ну что ты, дочка, попрекать тётю деньгами будешь?
— Да нет. Я когда даю, заранее с этими деньгами прощаюсь — знаю, что мне их не вернут. Но такие суммы больше не проси. Ладно там ещё на продукты деньги, но сто тысяч…
Мужу, конечно, не очень нравилось то, что я столько денег трачу на тётю, от которой мы никогда ничего хорошего не видели. Но относился он с пониманием — без упрёков, без скандалов. Только вздыхал и говорил:
— Ты же понимаешь, что тобой просто пользуются?
— Да понимаю. — Я тоже вздыхала, мысленно подсчитывая, сколько уже потратила денег на тётю Машу. — Но ведь если не дам, мама на себе волосы рвать начнёт, доведёт себя. Она старшая и почему-то вбила себе в голову, что чем-то тёте Маше обязана.
— Ох, это частая история. Надеюсь, родная, мы таких установок нашим детям не привили.
Вскоре после этого мама позвонила мне снова. Я рефлекторно дёрнулась от звонка — уже привыкла к тому, что мама звонит лишь для того, чтобы попросить денег. Все наши разговоры сводились к обсуждению проблем тёти Маши. Про меня мама не спрашивала, про себя тоже толком не рассказывала. Тётя Маша то, тётя Маша сё.
— Денег нет, — сразу сказала я в трубку. — Ближайший месяц точно, у нас вытяжка полетела, менять надо.
— Да я не за этим, — ответила мама. — У Маши же день рождения…
— И на подарки у меня тоже нет денег, — перебила я её.
— Да послушай ты! Маша всю родню собирает — юбилей отметить. В эти выходные.
— Так, а у неё откуда деньги? — удивлённо спросила я. — Вроде вот на днях ей нечем было платить за квартиру.
— На работе, может, зарплату дали. Не знаю я. Моё дело — пригласить.
Я пообещала прийти, а вечером, когда мы с Антоном ужинали, высказал мысли вслух:
— Странно это как-то. Я бы поняла ещё, если бы она всех собрала, но попросила с собой еды принести — мы так делали в студенчестве, когда денег совсем не было, а праздника хотелось. На что она собирается стол накрывать?
— Может, там будет лишь чай с печеньем, — ответил Антон. — Сходим, с роднёй твоей пообщаемся. Чаю попьём — почему нет.
Я с ним согласилась, так что мы, оставив детей дома — вдруг тётя Маша там на последние копейки торт покупала, а я детей притащу объедать её, — отправились в гости.
Я никогда ещё не бывала в этой квартире, за которую тётя Маша до сих пор расплачивалась. Квартира оказалась хорошей, с неплохим ремонтом. Сама тётя Маша была дорого и стильно одета — настоящая бизнес-леди, как с картинки. Я так не выглядела, потому что вечно бегала в запарах, мне не до укладок и не до деловых костюмов было.
В гостиной она накрыла большой стол. У меня глаза на лоб полезли, когда я увидела, сколько там всего. Не осетрина с красной икрой, конечно, но, судя по обилию еды и неплохих горячительных напитков, можно было предположить, что тётя Маша явно не бедствует.
— Чудесно выглядишь! — нахваливали её многочисленные родственники. Квартира хоть и была просторной, однако людей было слишком много, все едва поместились за стол. — Сразу видно — дела в гору идут.
Мы с Антоном переглянулись, но промолчали. Я уминала бифштекс и пыталась уложить в голове увиденное. То ли тётя Маша влезла в долги ради того, чтобы пустить всей родне пыль в глаза, то ли она — скудоумная, которая зачем-то позвала в гости нас с Антоном, ведь мы-то прекрасно знали, что денег у неё кот наплакал, и что за эту квартиру ещё расплачиваться лет двадцать.
— Гордость в семье, — заявила бабушка. — Вроде не молодая уже, а вторую жизнь живёшь. Квартиру сама купила, заграницу вот скоро поедешь…
— В какую ещё заграницу, — шёпотом спросил Антон. — Ты, вроде, говорила, что твоя тётя чуть ли не на паперти стоит с протянутой рукой.
Я уставилась на тётю Машу, но она, не замечая моего взгляда, принялась разглагольствовать о том, как будет здорово отдохнуть, наконец, в Турции.
— Всю жизнь на дочку неблагодарную положила, — вздохнула она. — Но ничего, я и без неё хорошо живу.
— Мам, — я наклонилась к ней и злобно зашептала на ухо: — Можно тебя на секунду?
Мы вышли в коридор и прикрыли за собой дверь. По бегающему взгляду мамы я поняла: всё совсем не так, как мне всё это время выставляли ситуацию.
— Капризы родни я не буду оплачивать — Заявила я своей маме
— Да погоди, дочка… — залепетала она, но я не дала ей договорить.
— Это что такое? Ты мне звонишь постоянно, слезами захлёбываешься, деньги у меня из семьи забираешь, и этой нахлебнице отдаёшь, а она по Турциям мотается и прикидывается успешной женщиной? Дай-ка угадаю: у неё и долгов особо нет, да? И в Турцию она полетит на те сто тысяч, что ты у меня выпросила?
— Она никогда не отдыхала на море… вот и… ну, так вышло… это же просто деньги, родная! Хорошее отношение важнее, разве нет?
— Нет, мам, — твёрдо сказала я. — Своё хорошее отношение можешь тёте Маше засунуть в стратегическое место. Деньги эти заработаны огромным трудом. У меня самой двое детей, и родня по вашей линии нам ни разу не помогла. Я шла тебе навстречу, пыталась помочь, а в итоге что? Ты мне наврала с три короба?
— Маша сказала, — тихо проговорила мама. — что вы богатые, с вас не убудет ей отдых оплатить…
— А, так ты знала, получается, что долгов у неё нет.
— Но ты бы не дала денег, если бы я правду сказала!
— Конечно, блин, не дала бы! Ну ты что, мам, издеваешься, что ли? Ты сама придумала, или она тебя надоумила?
— У вас тут всё хорошо?
В коридор выглянул дядя по папиной линии — видимо, я начала слишком громко кричать.
— Да, всё хорошо, — ответила я громко и вернулась в гостиную. — Обсуждали вот путёвку в Турцию, которую тётя Маша купила на мои деньги, которые они с мамой обманом выцыганили у меня и моего мужа. — Я взяла свой фужер и подняла его. — Сколько ты, тёть Маша, из меня денег вытянула, заставляя мою маму врать, что голодаешь, — даже считать боюсь. Не удивлюсь, если и этот стол накрыт на мои и на Антоновы деньги. Но лавочка закрывается — больше ни копейки от нас не получишь, лживая ты курица. Хорошего тебе отдыха.
Я залпом осушила фужер, поманила Антона, и мы вдвоём покинули квартиру под начавший разгораться скандал.
Тётя Маша мне потом много раз звонила с угрозами и требованиями немедленно извиниться и загладить вину. После третьего звонка я перестала брать трубку, и она вскоре сама перестала меня беспокоить. Только скинула смс, в котором пожелала мне и моей семье за жадность побыстрее обнищать.
Мама ещё долго ходила к нам извиняться.
— Да я не знала, что делать, — оправдывалась она. — Маша так всё выставляла, так всё аргументировала, что мне казалось, с вас и правда не убудет ей чуть-чуть помочь…
— Знаешь, сколько это «чуть-чуть»? — спросила я. — Представь теперь, что эти сто тысяч, которые тёть Маша выпросила, я могла бы тебе подарить. И в Турцию отдыхать полетела бы ты, а не она. Потому что ты — моя мать, а у тёти Маши есть своя дочь, и если эта дочь знать её не хочет, то так ей и надо, и ты тут совершенно не при чём.
Я долго злилась, но маму всё-таки простила. А вот с тётей машей мы больше не общаемся. По словам мамы, она всё ждёт, когда я приду просить прощения, валяясь у неё в ногах. Ну, пусть ждёт — хоть до второго пришествия.