Окончив топографический техникум, в девятнадцать лет я должен был принять самостоятельное решение- куда ехать работать. Распределялись выпускники по желанию в зависимости от оценок. Право быть первыми у отличников, конечно. Так как я оказался в рядах хорошистов, то у меня был приличный выбор. Но повлияли на моё решение, в частности, прочитанные книги. В детстве зачитывался подвигами пограничника Карацупы, книгой Арсеньева "Дерсу Узала", а потому рвался в Уссурийскую тайгу. Потом пришёл черёд Джека Лондона, и я мечтал о белом безмолвии Крайнего Севера, но окончательно добили меня книги Григория Федосеева- писателя и геодезиста, который работал в тайге и горах Восточной Сибири, Якутии. Самым восточным городом в распределении для нас оказался Иркутск. Туда я и отправился осенью 1979 года.
По закону молодым специалистам предoставлялась жилплощадь. Закон был соблюдён: меня и моего однокашника Андрея поселили в частном домике в маленькой комнатушке за занавеской. Хозяйка- старушка, у которой на попечении находились внуки: мальчик-семиклассник и девочка лет шестнадцати. Бабушка постоянно почему-то подглядывала из-за занавески, чем мы заняты, что-то бурча при этом. Неудобство было в посещении туалета- сортира типа "МЭЖО". Нужно было пройти мимо собаки, которая нас пока не признавала. Всякий раз обращались за помощью к внуку или несли угощение псу- в двух экземплярах: для прохода туда и потом обратно. Такая своеобразная таможня, которая брала мзду. Ну, к счастью, долго нам нежиться не дали, снарядили спец.одеждой и отправили на север.
Прилетаю в Енисейск, добираюсь до гостиницы- двухэтажного деревянного здания, которое помнило ещё царские времена. Поднялся по скрипучей узкой лестнице на второй этаж, ищу нужную дверь, слышу за ней громкие голоса, стучу. В ответ вежливо рявкнули:
- Какого х... надо?
- Здравствуйте, наверное, вас.
Моим глазам открылась живописная картина: номер на четыре кровати, за столом сидят двое- один довольно пожилой мужчина (оказался радист на базе партии- бывший фронтовик) и мужик лет сорока с полностью загипсованной ногой (рабочий Саня, который упал со строящегося сигнала, метров с десяти, сломал ногу). Сигнал- это такая высокая деревянная пирамида, на верхней площадке которой сооружён столик, на нём устанавливается геодезический прибор. Строятся сигналы обычно на вершинах размерами в зависимости от условий местности с учётом высоты леса, чтобы можно было делать измерения без препятствий. Стол был завален объедками и пустыми бутылками. Похоже, пировали давно, судя по количеству бычков в томате- окурков в открытых консервных банках "Килька в томатном соусе"- постоянной и дешёвой закуске на всех гулянках. Собутыльники тупо смотрели на моё появление: в дверях стоял парень в телогрейке с рюкзаком за плечом и спальным мешком в руке.
- Ты кто, бля...? ... твою мать?
Я понял,что на маты обижаться не стоило, у них они заменяли нормальную речь. Представился, поискал, куда пристроить свои вещи. Пока я решал бытовые проблемы, за мной напряжённо следили две пары глаз. Молчание затягивалось, и я решил расспросить их о моей дальнейшей судьбе. Но им было не до этого, похоже.
- Молодой специалист, значит?
- Да, вот приехал в вашу партию, наверное,должен в тайгу теперь попасть, вы не знаете, как?
- Забудь! Ты ещё никто! Какой ты, нахрен, молодой специалист, если ещё не проставился даже. Деньги есть с собой?
После моего подтверждения мужики заметно оживились, задвигались, взор их потеплел, разговаривать стали со мной нежно и заботливо. Так как рабочий был ограничен в движениях, то радист засуетился, помог мне устроить в углу мои вещи, показал свободную койку, рассказал, что начальник завтра подъедет и займётся мной, а пока я должен быстренько бежать в магазин, купить вина и закуски. И ждёт меня важное событие в моей жизни- посвящение в Топографы.
- Тебя же ещё не посвящали? У-у, брат, это самое главное, без этого работать-то нельзя, счастья не будет, удачи.
Я скоро вернулся из магазина, принёс пару "огнетушителей"- бутылки ёмкостью 0,7 литра с портвейном и колбаску, хлеб. Решил немного навести порядок на столе, чтобы более менее культурно посидеть, но на меня прикрикнули:
- Не порти натюрморт!
Разливают в два стакана, а на мой недоумевающий взгляд поясняют:
- А тебе не нальём, молод ещё. Закусывай, чай пей.
Так что, пока они пили-гуляли, я получил возможнoсть впервые в жизни посмотреть бесплатный спектакль, как гуляют полевики. Бурно произносились тосты, не забывали и обо мне, желая успехов, рассказывались всевозможные истории из их жизни и из жизни коллег. Потом запели... Какой там слух или голос - лишь одно воодушевление и желание пошуметь. Орали они одновременно две разные песни, не обращая внимания на такую мелочь. Главное-душе нужен был выплеск эмоций. Но и этого оказалось недостаточно: радист взмахнул руками и бросился вприсядку по комнате, молодецки свистя, взвизгивая и приохивая. Заметьте: всё происходило без какого либо музыкального сопровождения- ни магнитофона, ни радиоприёмника, только собственное пыхтение-сопение. Пляска напоминала что-то среднее между Барыня, Гопак и Матросский танец. Рабочий Саня с восторгом и завистью следил за телодвижениями товарища и притоптывал по полу здоровой ногой. Этого ему показалось мало, решил присоединиться к танцору. Держась за стул, прокондылял на центр комнаты, потом рубанул по воздуху залихватски рукой и стал зверски лупить загипсованной ногой в пол. Грохот раздавался ужасный: было ощущение, что старое здание тряслось и качалось. Неизвестно, как реагировали остальные жильцы, а время было уже довольно позднее, но дежурная прибегала много раз, пытаясь переорать молодцев, грозя милицией. Но почему-то так и не позвонила. Я думаю, что это был уже не первый концерт тут. Потом Сане приспичило в туалет. Пришлось его сопровождать на улицу, так как удобства находились снаружи. Самое сложное было спустить его по крутой лестнице: я придерживал Саню снизу, сверху страховал пьянющий радист. Иногда спуск приостанавливался, им нужно было срочно обсудить какую-то проблему, что-то вспомнить, беседа затягивалась, я потел от напряжения, удерживая своим телом совсем даже нелёгкий вес Сашки. В конце концов мы рухнули всем коллективом, скатившись кубарем по лестнице прямо к окошку дежурной по гостинице, вызвав у неё этим акробатическим номером новый взрыв негодования. Я, в последней попытке остановить падение загипсованного беспомощного страдальца, ободрал свою руку, оставив страшный кровавый след на стене в память об этих событиях и шрам на руке. Саня поохал, постонал, но нужду свою всё же справил, дотерпел до сортира. Кое- как они утихомирились, улеглись спать, но сон наш долгим не был. Разбудили ещё до рассвета вскрики и завывания рабочего. Нога у него разболелась, не было сил терпеть, а алкогольный наркоз ослабел. Пришлось вызывать скорую и сопровождать его в травпункт. Через некоторое время в приёмный покой вышла мед.сестра и, глядя с брезгливостью на меня, процедила:
- Алкаши несчастные. Когда вы уже нажрётесь-то? Вчера ему гипс наложили, а сегодня новая трещина в ноге и гипс переломанный.
Ну, не буду же я ей объяснять, что это произошло от любви к танцам у пострадавшего. Раздолбили ему гипс и по новой обработали ногу, пригрозив, что перечеркнут больничный, если ещё раз заявится к ним.
Ближе к обеду появился, наконец, Палыч. Оказалoсь, он не начальник, а просто отвечает за обеспечение продуктами бригад, за вертолёты. До этого он работал начальником партии, но однажды, крепко выпив, умудрился забыть портфель с секретными документами- картами, аэроснимками в такси. Документы не нашлись, а ему грозил суд. В то время действовал ещё закон, кажется , от 1947 года, который гласил, что утеря секретных материалов приравнивается к государственной измене и карается сроком до 25 лет. Как-то обошлось, но с руководства его сняли. Очень суетливый деловой мужик, он сразу повёз меня на аэродром, где я и проторчал до вечера в ожидании полёта. Ничего не получилось, пришлось вернуться в гостиницу. На другой день с утра вторая попытка. Палыч куда-то сбежал, оставив меня на лётном поле, наказав никуда не отлучаться. Дул такой пронизывающий ледяной ветерок, я в своей телогреечке на рыбьем меху заледенел совсем. Неподалёку прогуливался мужик лет сорока в куртке нараспашку, оголив волосатую грудь почти до пупа, без шапки. Почему-то ему было совсем не холодно, и это меня интриговало. Я думал: вот он- настоящий сибиряк, закалённый. Он тоже косился на меня, ухмыляясь, видя, как я дрожу и синею. Наконец, подошёл ко мне, спросил, кто я и куда лечу. Оказалось, что он охотник, имеет свою пасеку, и его этим же бортом забрасывают в тайгу. В руке он держал трёхлитровый бидон. Я несколько раз уже замечал, как он прикладывался к нему время от времени. Спрашивает меня:
- Согреться хочешь?
- Угу...
- На-ка, вот выпей.
В бидоне плескалась золотистая тягучая жидкость. Я глотнул раз, другой. По телу разлилось долгожданное тепло. Впервые в жизни я пил медовуху. Так вот почему он не мёрз, расхаживая по аэродрому в мороз, словно на дворе стояло лето. И ещё часа полтора мы с ним бродили по лётному полю, попивая божественный напиток, а он меня посвящал в жизнь таёжную. Говорит:
- Вот прилетишь, а никого у палатки не будет, первым делом костёр разведи, чай вскипяти. Если не будет еды, то кашу свари какую-нибудь.
У меня, как на грех, не оказалось спичек, и он, усмехнувшись, выговорил:
- Эх, ты, таёжник. Кто же в лес без спичек идёт?
И подарил мне свой коробок со спичками. Прибежал Палыч, позвал грузиться на вертолёт МИ-2. Маленькая юркая машина вызывала ассоциацию с такси, только небесным. Летели мы куда-то в район между реками Кеть и Чулым. Я с любопытством разглядывал в иллюминатор заснеженную тайгу, пытаясь высмотреть какого-нибудь зверя. И вот, начали снижаться, внизу мелькнула зелёная палатка. Попрощавшись с охотником и Палычем, я, пригнувшись, отбежал от вертушки и скоро остался один. Стало сразу так тихо после шума вертолётного. Костёр возле палатки давно потух. Быстренько наколол дровишек, стало уютнее от огня, подвесил чайник, нашёл в палатке крупу гречневую, тушёнку.Скоро уже готовая каша прела в котелке, укутанном в спальный мешок, и расплывался аромат свежего чая. Немного погодя из леса выбежал пёс, с интересом принюхиваясь, помахивая приветственно хвостом, подошёл ко мне. Лайки очень доброжелательные собаки, самая любимая моя порода- трудяги и умницы. Пока я здоровался с псом, сзади захрустел снег, и появились два человека. Я попал в бригаду наблюдателей пунктов триангуляции. Исполнитель- Рубцов Николай Сергеевич- высокий мужчина лет сорока пяти в очках, слегка заикающийся, и его помощник Володя Ефимов, на год раньше меня окончивший техникум. Они были на пункте триангуляции, работали, когда услышали вертолёт. Пока закончили, спустились с сигнала, пока дошли до палатки, прошло прилично времени. Обрадовались горячему обеду, похвалили, что не сидел без дела. Они выполнили работу на этом пункте, ждали переброску на следующий и недоумевали, зачем меня к ним прислали.
После обеда Володя предложил сходить на охоту, и я, конечно, с радостью согласился. Ведь я ни разу в жизни не был до этого на охоте. Он взял двустволку, и мы ушли вдвоём, выслушав перед этим наказ Сергеича вернуться засветло. Пёс- его звали Байкал, с нами не пошёл, остался у костра. Тогда я узнал, что не все лайки, несмотря на экстерьер, являются охотниками. Среди них также встречаются и лодыри, которым больше по душе облизывать консервные банки у палатки, чем мотаться с высунутым языком по тайге, выискивая дичь, пушнину либо зверя. Таким оказался этот Байкал- хитрый и ленивый воришка. Дичи в тех местах очень много, населённых пунктов нет, стрелять некому, кроме редких экспедишников. Рябчики и косачи попадались часто. Володя подкрадывался на выстрел, я следовал за ним, а после выстрела бросался вперёд, как верный спаниель, искал в снегу подстреленную птицу, приносил, и Вовка важно и слегка высокомерно объяснял мне, как надо правильно охотиться. Я внимательно слушал и с готовностью кивал, стараясь угодить ему во всём, лишь бы дал хоть разок стрельнуть по дичи. Наконец, он смилостивился и протянул мне ружьё. К косачу, сидящему высоко на дереве, я подкрадывался, не дыша, чувствуя, как сердце с каждым ударом норовит вырваться из груди. Приложился, прицелился, нажал спуск, отдача. И подбитый тетерев, сложив крылья, летит головой вниз. Это был мой первый в жизни охотничий выстрел.
Увлекшись, мы не заметили, как стемнело. Ничего страшного, можно вернуться по своим следам в снегу. Но мы так напетляли, охотившись, что распутать лабиринт было довольно сложно. В конце концов вышли на прямой след и побрели, ускоряясь по нему. Постепенно стали замечать, что скатываемся в какой-то глубокий лог, где мы точно не были. Стали щупать отпечатки в снегу, подсветили спичками и поняли, что мы уже долгое время топаем по следам парочки лосей. Куда идти дальше, было совсем неизвестно. Решили не паниковать, а развести костёр и просидеть до утра. Но тут в паре километров от нас над лесом взмыла ракета, потом другая. Сергеич, потеряв нас и забеспокоившись, пулял в небо раз за разом. Мы бросились на выстрелы и, спустя какое-то время, взмыленные и запыхавшиеся, выбежали к палатке. Нас встретил разъярённый Рубцов. От волнения заикаясь ещё сильнее, он пытался материться, но слова растягивались и эффекта не получилось. Утром я ощипал дичь, пока мужики сидели над вычислениями. Опалил на костре и распотрошил, уложил рядком на чистое брёвнышко и отошёл куда-то. Из палатки вышел Сергеич и спросил меня, что я буду делать с парой рябчиков и косачём.
- Почему парой?- удивился я.
Смотрю на тушки, а там, действительно,исчезли пять рябчиков и косач. В сторонке облизывался потолстевший Байкал. Это невероятно, но, похоже, он, не глотая, слопал несколько птиц в один присест, пока меня не было каких-то несколько минут. Или успел припрятать недоеденных. Пса подвергли обструкции, отматерив и пытаясь огреть палкой, но он, зная свой грех, улизнул подальше и наблюдал за нами из-за дерева.
На другой день, с утра сложив палатку и упаковавшись, мы ждали вертолёт. Должен был прилететь МИ-8, перебросить их на другой пункт, а меня ждал на борту ещё один коллега- Сергей Семёнов- наполовину бурят лет тридцати, сильнопьющий, по его словам. Мы с ним должны были на несколько дней высадиться на одном пункте, установить отражатель, чтобы с другого пункта триангуляции светодальномером Кварц промерили линию длиной двадцать пять километров между нашими точками. Прибыл борт, грузимся, а Байкала нет. Кричали, звали, но времени ждать у пилотов не было, надо лететь. И остался бедный воришка в тайге один. Через месяц понадобилось снять редукцию на этом пункте. Когда Рубцов вылез из вертолёта, то навстречу ему из леса бросился исхудавший пёс. Чем он питался целый месяц в зимней тайге и как не попал на зуб хищникам. Позднее его доставили в Енисейск, и он прижился у каких-то людей, вспоминая о тайге, наверное, лишь в кошмарных снах.
На фото пункт триангуляции, сигнал.
Продолжение в Первый опыт.Часть 2