Начало тут
Вторая часть тут
КАК ДОЛЖНА РАЗВИВАТЬСЯ НАУКА
«Все великие истины начинались как кощунство».
Джордж Бернард Шоу
«Правда всегда побеждает. Ибо то, что побеждает, всегда оказывается правдой».
Габриэл Лауб
Извечна как мир проблема противоречия новых знаний старым традициям. Новизна в науке всеми требуется и всеми же воспринимается в штыки. Рузавин обнадеживает нас тем, что, казалось бы, призывает к смелой критике известных догм, он пишет: «Возникает вопрос: если «нормальная наука» сводится только к разработке доминирующей теории и исключает почти всякую ее критику и проверку, то каким же образом появляется принципиально новое научное знание? Как становятся возможным научные революции?» [1, с. 184]. Вроде бы даны указания на то, что возникающие противоречия существующей парадигмы новым фактам является кризисом науки, что даёт основания для опровержения или корректировки старых парадигм. Тут же критикуется утверждение Т. Куна: «Как в политических революциях, так и в выборе парадигм нет инстанции более высокой, чем согласие соответствующего общества». Это наблюдение Куна совершенно справедливо, хотя, конечно, жаль, что такое имеет место. Рузавин изображает идеалистическую картину, состоящую в том, что новая теория обладает лучшей аргументацией и даёт более точные предсказания, вследствие чего все ученые вынуждены с ней согласиться. Это какая-то маниловщина. В жизни почти никогда так не происходит, новая теория не побеждает легко, согласие достичь очень трудно, порой на это уходят десятилетия, а иногда и столетия. Нам сообщают, что Поппер считает, что прогресс в науке определяется критической деятельностью ученых, а Кун полагает, что переход к новой теории должен изучаться не логикой, а психологией открытия. Наверное, в случае с Эйнштейном, действительно, психологам следовало бы подключиться. Но далее со ссылкой на Поппера утверждается, что предпочтительной теорией следует признать ту, «которая говорит нам больше». Разумеется, теория Ньютона не рассуждает о том, что будет при движении со скоростью света. Следовательно, она сообщает меньше. Следовательно, теория относительности более верна? Сомнительная логика. Эйнштейн очень часто и детально сравнивал свою теорию относительности с теорией Ньютона, создавая впечатление, что до него никто не знал, что скорость света (и, соответственно, скорость любого взаимодействия на расстоянии) имеет свои ограничения. Но при чем тут Эйнштейн? В 1609 году Оле Рёмер на основании астрономических наблюдений определил, что скорость света составляет 222000 км/с, исходя из тех представлениях о диаметре орбиты Земли, которые тогда имели место. В 1849 году Арман Ипполит Луи Физо в своем опыте определи скорость света равной 312000 км/с. В 1948 году Доминик Араго в своем новом опыте получил значение 298000 км/с, а через десять лет Мари Альфред Корню получил значение 300000 км/с [11]. Совершенно естественным было внести этот факт как уточнение к теории взаимодействия. Имелись соответствующие теории, наиболее обоснованная из которых – теория эфира Лоренца. Проблема для Эйнштейна в том, что фактически он не имел никаких весомых оснований для того, чтобы читающая и мыслящая научная публика доверяла его теории больше, чем теории Лоренца. Ни в одной современной книге по физике вы не найдете достаточно оснований для этого выбора. Эйнштейн же преподносил свою теорию так, как будто бы до него никогда не существовало в физике представлений о том, что скорость света не бесконечна. Он постоянно сравнивал её лишь с теорией Ньютона, после чего делал вывод о том, что, коль скоро, наука доказала, что скорость света не бесконечна, а конечна, у неё не осталось никакого выбора, кроме как признание теории относительности. Иными словами, он представлял дело так, что имеется лишь две возможности – либо выбрать теорию Ньютона и предполагать, что свет и дальнодействие распространяется с бесконечной скоростью, либо выбрать теорию относительности, поскольку она учитывает конечную скорость света и гравитации. Такой вот выбор – примите это блюдо, как бы отвратительно оно вам ни казалось, либо умирайте от голоду, потому что другого нет.
Любопытно, что в конце шестой главы Рузавин, ссылаясь на Поппера, даёт идеализированную картину развития науки: «Прогресс должен удовлетворять трем основным требованиям: во-первых, новая теория в сравнении со старой должна рассматривать с некоторой новой, более эффективной, простой и единой точки зрения связи, или отношения, вещей, которые до сих пор казались изолированными; во-вторых, новая теория должна допускать независимую проверку, т. е. иметь другие эмпирически проверяемые следствия; в-третьих, в опытных науках теория должна продемонстрировать свой эмпирический успех, т. е. обеспечить новые, более эффективные предсказания» [1, с. 188] (курсив наш). Ну и где эти предсказания в теории относительности? Предсказание, что при движении с околосветовой скоростью поезд сожмется до размеров автобуса? Предсказание, что при путешествии по вселенной с околосветовой скоростью космонавт почти не будет стариться? Эти предсказания кто-нибудь проверял, или доверяем указанию Эйнштейна: «Это легко любой из нас может проверить, просто приложив к поезду линейку»? В каком именно месте теория относительности более проста, более эффективна, где она использует связи и отношения вещей? Каким образом она допускает независимую проверку? Где она продемонстрировала эмпирически проверяемые следствия? Нам ответят об отклонении света звезд вблизи Солнца? Спасибо, не надо, это «явление» мы уже обсудили всесторонне [13, 14]. «Только те теории будут лучше объяснять и предсказывать факты, которые правильнее отражают мир и критерием истинности которых служит в конечном итоге практика» [1, с.188]. Здесь Рузавину следовало бы ссылаться не на Поппера, писавшего в середине XX века, а на Ленина, который писал, что «критерием истины является общественно-историческая практика».
ПРОВЕРКА, ПОДТВЕРЖДЕНИЕ И ОЦЕНКА ТЕОРИЙ
«Фактическое признание чего-либо еще не доказывает истинности признаваемого положения».
Франц Брентано
Проверка теорий – это самое важное действие в науке. Если гипотезы формируются не лучшим образом, это не проблема, при условии, что их проверка делается должным образом. Если гипотезы формулируются самыми передовыми и научно-обоснованными методами, но их проверка недостоверна, тогда получаемые из таких гипотез научные теории могут оказаться совершенно ложными.
Рузавин совершенно справедливо указывает, что «в опытных науках важнейшим признаком, отличающим научные теории от ненаучных спекуляций, является их эмпирическая проверяемость» (курсив автора) [1, с.189].
Далее приводятся «трудности», которые одна за другой всё дальше уводят нас от фактической проверки теории. Во-первых, утверждается, что вследствие системного характера теоретических знаний, «проверяются не изолированные утверждения, а вся теория в целом». Во-вторых, утверждается, что «в составе теории существуют такие утверждения, которые выполняют вспомогательную роль в процессе дедукции следствий и поэтому не нуждаются в проверке». В-третьих, поскольку в составе теории имеются утверждения на различных уровнях абстрактности, степень их проверяемости зависит от их удаленности от эксперимента. В-четвертых, новая теория опирается на предшествующие, поэтому нет необходимости проверять то, что следует одновременно как из старой теории, так и из новой. В-пятых, необходимо сначала математические выражения интерпретировать в эмпирическую форму, и лишь затем проверять. Последние две оговорки не вызывают возражений, отсутствие необходимости проверки промежуточных утверждений можно оспорить (мы скорее согласимся с тем, что если какие-либо промежуточные положения не представляется возможным проверить, тогда наука вынуждена отложить этот вопрос на более поздние времена, но наука не должна оперировать такими понятиями, как «не имеет смысла проверять»).
Поэтому Рузавин приходит к ложному заключению: «Таким образом, теория будет считаться научной, если она не противоречит основным принципам предшествующего знания и, разумеется, результатам опыта. Первое из этих условий можно назвать требованием концептуальной, а второе – эмпирической проверяемости». Это ошибочное утверждение. Если теория не противоречит основным принципам предшествующего знания, следовательно, она не революционная, если противоречит, то она революционная. Новая теория может оказаться истинной или ошибочной вне зависимости от того, революционная она, или нет. Новая революционная теория может оказаться истинной, но она противоречит предшествующим концепциям, основным принципам предшествующего знания. Между прочим, теория относительности противоречит предшествующим принципам. Квантовая теория противоречит предшествующим принципам. Вообще говоря, все знаменитые теории вначале звучали как ересь, поскольку они противоречили предшествующим концепциям. Не все они оказались ложными, особенно в сравнении с предшествующими теориями. Теория Галилея о неподвижном Солнце и обращающейся вокруг него Земле противоречила основным принципам предшествующего знания. Процитируем два тезиса из решения инквизиционного суда над Галилеем: «Положение, будто солнце находится в центре мира и движения в пространстве не имеет, нелепо, ложно по философии и формально еретично, ибо прямо противоположно священному писанию. Положение, что земля не центр мира, не неподвижна, но движется, имея вместе и суточное обращение, также нелепо, ложно по философии, и рассматриваемое богословски, представляет собою, по меньшей мере, вере противное заблуждение» [11, с. 55–56]. Таким образом, Рузавин спутал понятие «не революционность» с понятием «научность». Тот факт, что новая теория не противоречит известным экспериментальным сведениям, является не критерием научности, а критерием непротиворечивости известным фактам. Наличие этого признака является достаточным для включения данной «теории» в список гипотез, то есть претендентов на роль теории, при условии, что она подтвердится в будущем в сравнении с остальными альтернативными, но равноправными гипотезами. Если гипотеза противоречит хотя бы одному экспериментальному факту, она не заслуживает даже достоинства гипотезы, это просто высказывание, не заслуживающее никакого доверия.
Любая гипотеза становится теорией после её доказательства, при этом любая новая гипотеза должна строиться на основе известных экспериментальных фактов и не противоречить ни одному из них, в противном случае её ценность отсутствует, она не требует проверки, поскольку её ошибочность ясна изначально. Таким образом, Рузавин выдаёт за доказательство то, что является лишь необходимым, но не достаточным требованием. Это большая разница, подобно разнице между тем, чтобы включить кого-то в список для избрания и тем, чтобы его избрать, или, если угодно, как разница между тем, чтобы приобрести лотерейный билет и тем, чтобы выиграть по этому билету важнейший приз. Обратим внимание на тот факт, что никакие экспериментальные сведения, которые известны или могут быть известны автору гипотезы до её опубликования не могут служить проверке этой гипотезе, поскольку все они должны быть учтены при создании гипотезы, входят в необходимое условие, но не являются достаточным условием признания гипотезы. Далее автор рассуждает о тех областях, в которых он явно не специалист, поэтому цитировать эти фрагменты и дискутировать с ними не имеет смысла.
Продолжение следует ТУТ
См. по теме также