29
ЭЙДЕН
Round us was silence
where only winds played,
and cleanness infinitely
remote from the world of
man.
Wilfred Thesiger, Desert,
Marsh and Mountain: The
world of a nomad
Нас окружал мир молчания, нарушаемого
лишь песней ветров, и чистота, абсолютно
немыслимая в мире человека.
Уилфред Тезайджер,
Пустыня, болото и гора: мир кочевника
Жизнь, подобно концерту, состоит из высоких и низких звуков, из пауз между периодами душевного подъёма и из пиков громких, оглушающих биений сердца.
В моей жизни, как в жизни большинства людей, между периодами одиночества бывали эмоциональные всплески; я стремилась вновь услышать голоса, чтобы прогнать молчание; а однажды возникло романтичное мерцание пламени, обернувшееся новым соблазном, которому я не попыталась сопротивляться. Это была встреча, вернувшая мне на какое-то время дни моей былой молодости, хрупкость захватывающих дух отношений, не имевших будущего.
Была прогулка по пляжу на закате дня; розовые крабы, дразнящие волны, танцующие на неустойчивых длинных ногах и похожие на призраков пауков. Были трепетания ветра и тона сумерек, шепот пальмовых листьев, солёные брызги на губах и ресницах, катание на водных лыжах в серебристом кильватере быстроходного катера в бухте на побережье. Были беспокойные бегемоты, пронзительно кричавшие по ночам, и первые лучи утреннего солнца, пробивавшиеся зелёным светом сквозь брезент палатки в Мааре. Были ночи, наполненные звуками музыки, золотистые отблески огня на светлых волосах и волнующее сознание, что это жизнь одного дня, у которой может не быть завтра. И был ещё один закат переменчивых красных и тускло-золотистых тонов и ощущение того, что река жизни продолжает своё течение, навсегда унося наши мечты и наши сожаления.
На канве моей жизни вышито множество узоров, но нить моих отношений с Паоло никогда не прерывалась, – их не прервала даже его смерть- поскольку наша любовь имела такое же глубокое течение, как течение рек, питаемых тайными источниками, и то появляющихся на поверхности , то исчезающих глубоко под землей, чтобы и там продолжать свое течение и никогда не исчезать.
Повествование о моей жизни в Африке было бы неполным и неискренним, если бы я не рассказала о первом мужчине, которого я полюбила после смерти Паоло, поскольку след, оставленный им в моей жизни, пребудет со мной до конца моих дней.
Одна из дочерей Джаспера выходила замуж, и я получила приглашение на свадьбу. До последнего момента я не была уверена в том, что приму в этом участие, поскольку это означало, что вести машину до Найроби мне предстояло самой. Вместе со мной должны были поехать Ванджиру и маленькая Свева., кроме того, я должна была найти на схематичной карте некое местечко неподалёку от городка Гилгил. Я всегда предпочитала летать. Мы с Паоло всегда летали, сначала потому, что я была беременна, а после рождения Свевы потому, что это было легче. Каждую пятницу я забирала Эмануэля из школы, добиралась до аэропорта Уильсона и вместе с кем-нибудь из друзей-пилотов летела на оставленным мною самолёте Паоло в Ол Ари Ньиро. Время от времени Эмануэль оставался на субботу и воскресенье у кого-нибудь из друзей.
Дорога до Лайкипии была в очень плохом состоянии, но недавно её починили и положили новое покрытие. Когда-то мне все равно пришлось бы снова ехать за рулём до Найроби, и утром я внезапно решила, что это праздничное мероприятие было подходящим предлогом для принятия такого решения. Чувствовала я себя хорошо, и мне было пора прервать своё добровольное заточение и встретиться с людьми. К тому же я любила эти сельские свадьбы, и мне импонировал Джаспер. Откуда мне было знать, что по плану судьбы это решение должно было оказать неожиданное влияние на мою жизнь, ибо именно там я впервые встретилась с Эйденом.
Имя его упоминалось часто, но он редко появлялся на людях. Хотя им ни разу не пришлось встретиться, Паоло отзывался о нём с большим уважением, характеризуя его как образцового рейнджера, проживающего жизнь как приключение, как человек, чья собственность была столь велика и обширна, что он проводил много часов в своём самолёте и мало общался с людьми. Говорили, что как только у него появлялась возможность, он исчезал в северных пустынных районах, расположенных поблизости от границы с Эфиопией, где неделями ходил пешком со своими верблюдами, исследуя новые земли, разыскивая редкие растения и гоняясь за беспокойными отшельническими мечтами всех странников. По слухам, своим именем он был обязан родному дяде, съеденному львом в Иране. Говорили также, что в течение какого-то времени он был наёмником султана Омана. Было в нём притягательное обаяние, усиленное его неуловимостью.
Он происходил из необычной семьи учёных и фермеров, некоторые члены которой оказались в Кении на заре колонизации и сумели создать большое фермерское и скотоводческое владение, ухитряясь в то же время оставаться в стороне от интриг публичной жизни. После свободного африканского детства и обучения в Европе Эйден начал работать в семейных владениях и добился в этом деле таких успехов, что стал своего рода живой легендой. После всего услышанного о нём за все эти годы у меня сформировалось представление о том, как он может выглядеть, и мне хотелось когда-нибудь с ним встретиться. Я полагала, что ему должно было быть лет шестьдесят с небольшим. Я представляла его видавшим виды высоким, худым кенийским фермером с копной седых волос, с глазами, привыкшими вглядываться в необозримые просторы дикой природы, человеком осмотрительным и сдержанным.
На ферме, где должна была состояться свадьба, было множество людей, в основном приехавших с нагорья. Это были землевладельцы, одетые в свои праздничные наряды. Как на всех кенийских свадьбах, тут были представлены все поколения: светловолосые и веснушчатые дети с их айями (нянями- пер.), женщины в цветастых платьях; мужчины, привыкшие к шортам цвета хаки, были в тёмных костюмах и с галстуками. Группы людей расположились на лужайке. Они пили, громко разговаривали и смеялись.
Я здоровалась с друзьями, останавливалась поболтать с разными людьми. Затем кто-то спросил: ; «Ты знакома с Эйденом»? Рядом стояла группа мужчин с кружками пива в руках. Они обернулись, чтобы посмотреть на меня, и я не могла определить, который из них Эйден: с двумя из них я была знакома, а остальные казались мне слишком молодыми.
- Эйден, - представился самый высокий из них, слегка поклонившись и коснувшись пальцами широкополой шляпы.
Солнце поймало тёмно-васильковый блеск его глаз, и я была очень удивлена. Он оказался гораздо моложе, чем я представляла. Как бы простодушно это ни прозвучало, но я не смогла удержаться и воскликнула: «Я так много слышала о вас, я думала, что вы гораздо старше»!
Ему было не больше сорока лет. Он сфокусировал взгляд на мне, как бы отсекая на какой-то момент окружающую нас толпу людей. “Я так много слышал о вас, - вежливо ответил он, - и я думал, что вы гораздо старше”! Он рассмеялся. Я почувствовала, что смеётся он не так уж часто. Его низкий голос смягчала, присущая ему, по-видимому, серьёзность. «Я восхищён Вами, - сказал он без улыбки, - тем, что вы остались на своей земле после смерти вашего мужа. Вы смелая женщина». Я почувствовала, что он сказал то, что думал. Его лицо было спокойным и задумчивым. «Мы, землевладельцы, должны держаться друг за друга».
- Землевладельцы? – я вложила в этот вопрос всю душу. Эта проблема часто волновала меня. – Я не ощущаю себя землевладельцем. Я не могу поверить в то, что мы действительно владеем землей. Она существовала здесь до нас, и она будет существовать, когда нас не станет. Я считаю, что мы можем лишь заботиться о ней на протяжении нашей жизни так хорошо, как позволяют наши возможности в качестве попечителей. Я даже не родилась здесь. Свою ответственность за большой кусок Африки я считаю огромной привилегией.
Воцарилось молчание, и я поняла, что во время этой паузы что-то произошло. Возможно, услышав именно эти слова, он тотчас же выделил меня из толпы. Его взгляд стал напряженно-внимательным и сконцентрированным, в уголках глаз и на лбу появились многочисленные морщинки.
-Да, вы правы, - медленно произнёс он, изучающе глядя мне в глаза. – Я никогда прежде не задумывался об этом. Мне нравится ваша философия. Вы многому можете научить.
Он не подшучивал надо мной. Его серьёзные глаза на загорелом лице сияли так сильно, что почти болезненно напомнили мне другие темно-голубые глаза, которые я любила и потеряла.
Я взглянула на него, пытаясь успокоить внезапное, необъяснимое учащённое сердцебиение. Волосы у него были закручены в тугие, почти африканские, но золотисто-коричневые завитки. Это, а также красивый этрусский нос, хорошо очерченный рот над точёным подбородком, прямая шея и гордая посадка головы придавали ему сходство с классической статуей, однако он был живым и загорелым. Он состоял из контрастов. Будучи самым высоким среди окружавших его людей, он двигался с лёгким аристократичным изяществом, его мужественность была смягчена добротой. От его худощавой, но широкоплечей фигуры, длинных ног, изящных запястий, сильных рук с утончёнными на концах, но мозолистыми, привыкшими к тяжелой работе пальцами, исходило заинтриговавшее меня патрицианское достоинство. Мне пришла всего одна мысль, но она пересилила все остальные соображения: «Он похож на Паоло»! Я попалась. Не произошло никаких изменений, вокруг по-прежнему была толпа гостей, но я безраздельно завладела его вниманием, а он – моим. Все остальные люди не имели никакого значения.
Впервые более чем за два года, прошедших со времени смерти Паоло, меня привлек другой мужчина. Я не была к этому готова и инстинктивно поняла, что серьёзно влюбляюсь.
Казалось, что в нём было всё, что я нахожу привлекательным в мужчине: внешность, склонность к опасным приключениям и аура былых времён и отдалённых мест, где время всё ещё отмеряется солнцем и сезонами. Я воспринимала его как человека, способного бесстрашно справляться с неожиданными ситуациями, чувствовать себя комфортно и быть счастливым, находясь далеко от городов и людей, под бескрайним сферическим небосклоном африканской ночи. Он был человеком, привыкшим брать на себя ответственность и быть лидером. У него была странная манера говорить отдельными предложениями, как говорят люди, которые говорят редко и непривычны к социальному общению. Его низкий тихий голос волновал меня. Я находила очаровательным его старомодное построение фраз, и я чувствовала, что он говорил то, что думал. Он был учтивым, внимательным, однако было в нём нечто неуловимое, ореол таинственности…сила…слабость? И мне немедленно захотелось узнать больше, исследовать глубины этого отличного от других человеческого существа. При его необыкновенном физическом сходстве с Паоло сопротивляться было бесполезно. И я не сопротивлялась
Когда мы прощались, я вдруг с удивлением услышала, что приглашаю его заглянуть ко мне, когда он в следующий раз будет в Найроби. Он мог никогда не ответить на это приглашение. Неделю спустя он пришёл. После этого он приходил часто, причем, всегда неожиданно. И так месяц за месяцем. Он был для меня воплощением того образа мужчины, которого я всегда искала, и я любила его. Он любил меня, как он любил свою пустыню: ему было со мной легко, он был самим собой, ему было со мной так же просто и свободно, как наедине со своими любимыми верблюдами, когда он уезжал на север страны.
Наши отношения были тайными, поскольку он не был свободен. Это была сложная ситуация. Он любил свою семью, и я хорошо понимала, как он терзался, ибо, с одной стороны, был честным человеком, а с другой, обладал чувством долга. Только это и омрачало гармонию наших встреч.
Он приходил ночью, принося с собой ощущение простора, и каждый его приход был воссоединением. Я была очарована увлекательным сочетанием необузданности и утончённости. Он часто приносил небольшой, потрёпанный сборник стихотворений. И низким мужским голосом читал мне стихи до предрассветных часов – Теннисона. Киплинга или, Вордсворта. Эти стихи взывали к романтической стороне его авантюрной натуры, а меня возвращали во времена моей юности, к стихам, которые я читала вместе со своим отцом. Часто я читала ему свои сочинения, и ему нравилось их слушать. Я очень дорожила этими часами. Горела свеча, тихо играла музыка. Огонь камина создавал новые линии на классических чертах его лица, уже столь хорошо изученных мною, и время переставало существовать. Когда он тихо уходил при первых лучах утреннего солнца, казалось, будто он всего лишь часть моего сновидения, и, засыпая, я часто спрашивала себя, как долго может продлиться эта необычная ситуация и как сильно я снова буду страдать, вернувшись из сна в реальную жизнь.
Когда он уходил, я тосковала по нему. Я не знала и никогда не спрашивала, когда я увижу его снова и увижу ли вообще. Шли дни за днями, и мне приходила вместе с другой почтой какая-нибудь книга, часто редкая, уже не издававшаяся, или имевшая особый смысл. Проходили недели. И он снова возникал у моей двери, принося с собой свою личную магию и сомалийскую шаль, пахнувшую специями и теплом пустынного ветра. Я научилась ничего не ждать от него, поскольку знала, что он давал мне всё, что мог. Я принимала его присутствие как подарок, беспримерное явление для моего гордого и независимого характера. Но он затронул во мне глубокую струну, породил вспышку узнавания, выходящую далеко за пределы времени и рамки нашей неожиданной встречи, и качество наших встреч компенсировало их редкость.
Единственным человеком, знавшим о присутствии Эйдена в моей жизни, был Эмануэль. Я доверилась ему и могла рассчитывать на его благоразумие и спокойную поддержку. Их характеры были в чём-то схожи. Их взаимоотношения основывались на взаимном уважении и инстинктивной симпатии мужчины к мужчине. Я вполне могла представить, как они, молча, шагают вместе на север по какой-нибудь заброшенной тропе.
Однажды, мечталось мне, однажды это вполне могло бы произойти.