В одном небольшом итальянском городке около 14 века в богатой семье родился мальчик. Его назвали Сильвио и отец очень гордился им. Он был крепкий, красивый и с годами проявлял все больше и больше талантов, рос умным и смелым. Семья жила в городе и занимала весьма влиятельное положение. Большинство членов семьи стремилось к тому, чтобы не просто сохранить это влиятельное положение, но и стать все более и более могущественным кланом. Для этих целей не брезговали самыми неблагочестивыми методами: от подстрекательства до коварных заговоров и даже убийств.
Сильвио не нравилось то, чем занимается его семья, он с детства любил все красивое, интересовался наукой и философией, благо у него была такая возможность. Отец стал понимать, что сын не хочет поддерживать устремления клана, ругался с сыном, но оставлял ему возможность заниматься своим любимым делом: прогулками и чтением книг. Сильвио, тем не менее, очень угнетала вся обстановка в доме. Его раздражали мелочные разговоры сестер, желание родителей скопить побольше богатства, распри между братьями.
Сильвио никак не мог понять: неужели же человек призван именно к этому: вот так вот жить в этих распрях и стяжании? Он искал ответ в книгах, но не находил. Со временем в нем проснулась жалость к бедным людям, он стал украдкой продавать свои вещи и покупать что-то для бедных. Однажды он познакомился с одним монахом-францисканцем. Монах был очень чистым и светлым человеком. Он рассказал Сильвио о своей жизни, о той радости, которую он испытывает каждый день от созерцания Христа, о том, что все земное мешает этому созерцанию, что от него нужно освободиться и довериться всецело Всевышнему.
Сильвио горячо воспринял эти слова, точнее тот свет, который шел от монаха и сам решил стать францисканцем. Проникнутый этой идеей, он на коленях молил отца отпустить его в монастырь, молил простить его и принять этот выбор, взамен он обещал всю свою жизнь молиться за родителей и за то, чтобы когда-нибудь в их жизни произошел такой же светлый переворот как в его. Отец смотрел на Сильвио с какой-то странной притупленной грустью, казалось, что он знал, что все будет именно так и это и не радовало его, и не огорчало уж слишком. Он понимал что-то о сыне, точнее чувствовал. Сильвио видел эту странность в глазах отца. Он потом всю жизнь вспоминал этот взгляд. В нем было что-то таинственное и пророческое, что-то глубокое, и непонятное.
Дальнейшие 15 лет своей жизни Сильвио провел в монастыре. Он каждый день стоял перед Распятием Христа и с благоговением Ему молился. В своих молитвах он никогда не забывал о родителях и всегда просил Господа помочь им и направить их на путь истинный. Постепенно его молитвенные упражнения, пост, послушания привели его к состоянию полной отрешенности. Он принял на себя послушание странничества и помощи всем встречающимся на его пути людям.
Он ходил в своей одежде нищего монаха, состоявшей из облачения, связанного из грубой шерсти, с веревкой на поясе и босыми ногами. Жизнь его была полна света. Он шел и каждый шаг его был освещен божественной благодатью. Он испытывал необыкновенное чувство радости от всего живого, от всего, что есть на этом свете. Он смотрел на свои босые ноги, на которых подошва превратилась в толстую бесчувственную корку и боготворил все. Каждая минута жизни была пропитана для него любовью. Он смотрел своими огромными и красивыми глазами на каждого, кого только встречал с такой любовью, что люди потом долго не могли забыть этой встречи.
Многие останавливались и подолгу беседовали с монахом. Он был готов разделить все беды человека, готов был помочь абсолютно всем. В каждом он видел божественную красоту и благоговел перед ней. Некоторые люди использовали его в своих целях, невзирая на человеческие нужды монаха. Просили помочь на огороде, или починить утварь. Он никогда не отказывал. Никто не решался его обижать, но всякий был рад тому, что монах, человек образованный и духовный, не гнушается простым трудом и спокойно работает от зори до зори. Некоторые приходили и жалели монаха. Приносили ему теплое одеяло, мед, фрукты, хлеб. Он радовался каждому, кто проявлял к нему любовь, и встречал всех как ангелов небесных.
Но однажды, когда он шел по дороге, он как всегда думал о Боге и вдруг, словно свежий ветерок подул и слегка пошевелил полы его монашеской мантии. Он оказался в густой зеленой траве. Она укрыла его своими тугими стеблями, словно божественные пальцы обняли его...
Не было никакой боли, когда он умер. Смерть обернулась для него еще большей радостью. Он увидел воочию насколько прекрасен Божий мир, еще более ясно, еще более отчетливо. Все вокруг него сияло и сверкало благостью. Но у него остался лишь один вопрос: вопрос о родителях. Еще при жизни он всегда интересовался – как они? Не изменилась ли жизнь его родителей, его братьев и сестер, ведь он так горячо молился о них каждый день. Но от путешественников он всегда слышал лишь уклончивые ответы про то, что семья живет соперничеством и стяжанием. После смерти он спросил у Господа: почему так произошло и получил ответ. Сложно передать, что это был за ответ. Ведь он был несловесный. Он вошел в само существо Сильвио. Он понял, что родители и их жизнь были неотъемлемой частью того Божественного мира, который он так полюбил. Они были благословением, толчком, особенной тонкой струной в мире Сильвио, которая каждый раз при прикосновении издавала необыкновенный пленительный, томительный и такой притягательный звук. Она и была сердцевиной жизни самого Сильвио, его красотой, его чувствительностью, его радостью и его болью. Болью, которая порождала радость.
Сильвио никогда не смотрел на самого себя с этой стороны. Он понял, насколько прекрасную мелодию он сотворил из своей собственной жизни. И тут он спросил у Господа: а мог бы я жить без боли? Ответ тоже был несловесным и Сильвио понял, что мог бы легко жить без боли и также любить Господа, что красота не зависит от тех конкретных энергий и способов, какими она реализуется в жизнь, что красота и свет есть он сам и он сам прекрасен, и прекрасно то безначальное, что не может сводиться к конкретному исполнению. Ему нужны были нечестивые родители, чтобы извлекать из себя прекрасные звуки любви. Но если любовь родителей к их нечестию также прекрасна, как и босые ноги монаха, то душа его могла бы перестать нуждаться в каком либо инструменте и пела бы сама в унисон всему существующему. Только после смерти Сильвио обрел настоящую свободу быть собой и любить.
Он вспомнил тогда последний взгляд своего отца, перед его уходом в монастырь. В нем была эта странная глубокая и непонятная мудрость.