Глава 3. ВПИСКА У ЛУШКИ.
В конце восьмого класса мы отмечали Восьмое марта у Иры Лушки.
Собрались почти всем классом, но были люди и со стороны. Там были и немного постарше нас: две Лушкины двоюродные сестры и Мишка Сивун.
Мы выпили сухого вина, потанцевали под Антонова, и тут Таня Руда принесла самогонки.
После пары стаканчиков все попадали кто где был.
Я оказался в спальне, рухнув на двух Лушкиных сестер — Марину и Ингу.
До этого случая я вообще не задумывался о том, что с девчонками можно целоваться.
С мамкой целовался, сделав губки бантиком, а не взасос. Ведь раньше и в кино ничего такого не показывали.
Оказавшись между ними, я приобнял их в районе груди — про ее существование уже знал.
Зимой по вечерам после второй смены мы караулили девчонок около школы. На улице было темно, мы валяли их в снегу, не боясь испачкаться. Это называлось у нас — пойдем «мацать» девчонок.
Ну так вот — притиснул я их да так, что неудобно стало, они совсем не сопротивлялись. И тут вдруг Инга притянула меня и нежно втянула мои губы себе в рот. Мне было очень приятно, она там ещё и языком что-то делала. Вскоре ей не хватило дыхания, и она упала на подушку. Тут на смену пришла Маринка, проделав со мной то же самое.
Я обалдел от такого неожиданно свалившегося на меня счастья.
Ну и больше там ничего не было, конечно.
На утро, проснувшись и ещё лёжа в кровати, я стал нюхать свой джемпер, от него очень приятно пахло духами.
Потом тренировался целоваться взасос на бицепсе своей правой руки.
Когда удостоверился в том, что освоил этот метод, встал и, быстро собравшись, побежал на улицу.
День был выходной. В том смысле, что в школу идти не надо было.
Я зашёл за Сивуном, который вчера тоже сильно напился. Мы с ним вчера долго бродили по улицам — блевали.
Михаил был дома, он очень обрадовался моему приходу.
Погремев мелочью, довольные, мы отправились в Гагаринский район.
Около девятой столовой торговал буфет. Сивун был старше меня, и ему без проблем продали бутылку марочного вина. Оно было в зеленоватой бутылке с красивой этикеткой красного цвета.
Свернув направо, мы пошли к его двоюродной сестре Машке. Я знал, что там часто отирается и Маринка — вчерашняя моя знакомая. Я ведь не так просто зашёл к Мишке.
Маринка была там, и я был рад этому стечению обстоятельств. Мишка несколько раз ударил по дну бутылки, потом, зацепив пробку зубами, ловко извлёк её. Мы пили вино из красивых фужеров, которые Машка принесла из маминого серванта. Сервант в то время был последним писком моды. Он стоял всегда в самом лучшем месте Зальной комнаты, недалеко от телевизора. У некоторых уже был хрусталь и книги в ярких переплетах.
Книги тянули меня всегда, но в тот вечер я смотрел только на Маринины губы.
Как-то незаметно для самих себя мы с ней оказались в спальне. Упали на неразобранную кровать, повалив высокую кипу подушек.
Я не мог оторваться от Марининых губ, а она стала зачем-то засовывать свой язык мне в рот. И я тоже стал так делать. Мои руки залезли к ней под свитер, но снять лифчик она не давала. Груди у нее вообще почти не было. Я не знал тогда, что такое счастье, но это было оно. Порой мне кажется, что больше его и не было.
Нацеловавшись до боли в губах и зажевав конфетами «Дунькина радость» остаток перегара, я пошел провожать ее домой.
По дороге я ей рассказывал, что хочу построить беседку в саду, чтобы летом там ночевать. Там можно будет лежать на топчане и курить, слушать радиохулиганов по приемнику.
Она вдруг жестко оборвала меня, сказав:
— Зачем мне все это говоришь? Мне это неинтересно. Я хочу быстрее вырасти, выйти замуж за офицера и уехать с ним за границу.
По дороге вспомнил, что у Маринкиного шестиэтажного дома всегда стоят Гагаринские пацаны. Знал и шел, говорил о пустом, а сам думал только об этом.
Мне повезло, что там был Артур. Я поздоровался со всеми. У меня спросили курить. Я вынул остаток пачки, достал одну сигарету, оставил ее себе, а остальные со словами:
— Угощайтесь, пацаны, я сейчас домой, отдал им.
И мы пошли дальше, позади послышался ехидный смех.
Идя домой по железной дороге, самый безопасный путь, я думал только о ней. Марина вдруг стала для меня тем человеком, ради которого я хотел жить и готов был умереть.
Третий день после Восьмого марта был последним выходным — так совпало в этом году. Весь день я не мог сидеть, лежать и есть, ждал вечера, который все не наступал. Была ещё одна проблема: были нужны деньги, которых совсем не было, не было и курить. Улучив момент, когда мать вышла, а отца с утра не было — ушел похмеляться к дяде Боре, я открыл ее сумку и залез в кошелек, надеясь стибрить немного мелочи.
Ее не было,не было даже рубля. Зажмурившись, вытащил трешницу — знал, что все равно всплывет, и был таков.
Свежий ветерок приближающегося вечера заставил меня забыться от тяжёлых мыслей. Я, обходя места возможной встречи со знакомыми, стал пробираться к железной дороге. Все, что мне надо, можно было купить на вокзале. Сделав крюк по небольшому парку, вышел к шестиэтажке с тыльной стороны и незаметно прошмыгнув во двор, оказался у ее подъезда.
Прямо около него на сломанной лавочке сидел Чиж, а на коленях у него была Марина. Куртка у нее была полурасстегнута, и его рука торчала там.
И тут полупьяная Маринка увидела меня, стоявшего с полуоткрытым ртом в позе статуи.
— Чего зенки-то вылупил? — закричала она визгливым голосом. — Вали отсюда, и чтоб я тебя больше здесь никогда не видела.
На выходе из двора мне попался Артур. Он хотел что-то сказать, но я оттолкнул его и пошел дальше.
— Кабан, это местная давалка, ее имеют все, не загоняйся. — услышал я вслед его сочувствующий голос.
Я шел по железной дороге, а в голове была сплошная каша.
Очнувшись, я обратил внимание, что я сошел с путей и пропустил грузовой поезд, сделав это машинально. Мы были детьми железной дороги... Да нас ещё мамки таскали по ней на салазках в детский садик, когда заметало пути.
Подумав, я решил идти по путям в сторону дома и не уходить с них при приближении поезда.
Сладкое чувство удовлетворения прошло по телу.
Завтра она узнает. Она поймет, что виновата. До нее дойдет, кого она потеряла, ведь так сильно полюбить ее уже никто не сможет.
О матери я вообще не думал.
Позади послышался шум. По звуку понял, что это электричка. И ушел в сторону. Не хотел, чтобы она остановилась и из дверей выбежали люди и потом меня разглядывали. Я такое уже видел. Хотел по-тихому, чтобы был товарняк. Он тоже остановится, приедет милиция и скорая. Потом они все уедут, а я еще некоторое время буду лежать один, пока меня не заберут в морг.
Вспомнил, как соседка, живущая около самой насыпи, рассказывала:
Однажды она заметила женщину, которая очень долго ходила по железной дороге напротив ее окна. Как будто что-то потеряла или кого-то высматривала.
Наташка вышла и поинтересовалась.
Женщина посмотрела ей в глаза и сказала:
— Хочу броситься под поезд, но никак не могу решиться.
Сначала решилась, но был пассажирский, и я передумала. Потом мне не понравился товарняк.
А потом я, как Анна Каренина, решила под электричку.
И она ждала одиннадцатичасовую, ту, что со Ртищева.
Наташка сбегала домой и рассказала про это своему мужу. Тот предложил вернуться и дать ей столовую ложку корвалола.
Она нашла пузырек, взяла ложку и успела увидеть, как женщину размазало поездом. С вагонов повыпрыгивали люди. Местные, ехавшие домой, узнали ее, назвали дурой, которая бросилась под поезд из-за мужа.
«Нет, пусть лучше будет товарный», — думал я, продолжая свой путь.
Поезда проходили в среднем через десять минут. До поворота, возле которого я спускался, было минут двадцать. Я должен был успеть.
Я услыхал его издалека, это был мой поезд. Он гуднул там, в районе Белой казармы. Ночью звук разносится очень далеко. Каким-то шестым чувством я слышал тяжелое стучание колес.
Товарняк, груженный углем, темной ночью прошелся по жизни моей.
Раздавил навсегда, даже слез не оставил.
Все, что было тогда, унеслось без следа,
Подо мной черный снег лишь растаял.
Теплой крови пятно, одиноко оно.
Крутилось в моей голове.И тут меня резко дернули за плечо.
— Кабан, ты что, слепой!
Я вздрогнул.
— Конечно нет. Уже четыре класса я скрывал, что не вижу даже с первой парты, что написано на доске.
Никто даже не догадывался об этом.
— Быха ты, я просто задумался.
— Идем поможешь. Пахан Барана обещал бутылку самогонки.
Пацаны перли волоком тяжелую смоляную шпалу через дорогу. Уперевшись, я тоже помог им ее перекатить перед самым носом моего поезда.
На следующий день, придя со школы и разложив учебники на столе, с понтом делал уроки, я дождался прихода родителей с работы. Мать была злая, а отец подошёл тихонько ко мне и спросил:
— Лешка, ты деньги вчера из кошелька не брал?
— Нет, пап.
— И я не брал, а мать орет, что я пошел к Борьке и стянул.
Настроение у меня немного улучшилось, но не совсем. Вчерашняя попойка сказывалась.
— А ты чего такой довольный? Ты думаешь, я запах перегара утром не учуила?
— Да это, наверное, это от меня, — сказал отец.
— Я гляжу, ты уши уже навострил! Уроки сделал?
—Да, мам.
— Смотри, у меня в этом году экзамены. Не сдашь — пойдешь коровам хвосты крутить.
Классная всегда грозила, что будем пастухами работать.
Наивные, они даже подумать не могли, кем мы станем.
Тут прибежал Сашка Жулик и сообщил страшную весть.
Моя Марина покончила с собой.
Это из-за меня, пронзила меня мысль, зажглась яркой лампой в моем мозгу, ослепив все вокруг.
Это все из-за меня. Я явился последней каплей ее терпения.
Она перерезала себе вены, легла на кровать, прямо на белое покрывало и не умерла. Потом она встала, пошла на кухню, там нашла марганцовку, развела ее в трехлитровой банке и стала пить. Ее вырвало, и опять ничего. Затем она облазила все ящики шкафов, видимо, что-то искала, посидела немного в коридоре, вышла на балкон и бросилась с шестого этажа.
Она умерла в больнице.
На следующий день вся школа узнала, что отчим Маринки постоянно насиловал ее.
Там была очень грустная история. Маринкина мать родила ее еще в девках. Жила с ней одна, постоянно мыкалась по углам. И тут вдруг ее пригрел Борис. Он работал машинистом на железной дороге. Хорошо зарабатывал. Недавно ему дали квартиру в новом, только что построенном шестиэтажном доме, получившем прозвище «Муравейник». Борис сразу положил глаз на Марину. Однажды, будучи пьяным, он взял ее силой. Марина промолчала, не сказала матери. Ей было стыдно, да и видела она, как мать сильно любила Борьку. Потом это стало случаться постоянно, когда мамы не было дома. И Марина, наверное, из-за ненависти, стала давать всем подряд. Она слыла безотказной девчонкой.
Однажды мать их поймала, но тоже промолчала. Борис сказал, что так наказывает так эту плохую девочку. Маме постоянно говорили, что ее дочку парни таскают в подвал и по всем гулянкам.
Теперь все поняли, почему она всем давала.
А я вспомнил, что она мечтала выйти замуж за офицера, хотела уехать с ним жить за границу. У меня из головы не выходила наша последняя встреча. Марина мне не дала, хотя я и не просил.
Ее хоронило полгорода.
На Красной остановилось движение, когда несли гроб с ее телом.
Я шел рядом с Артуром. Он мне рассказал, что отчима теперь опустят на зоне.
И я узнал, что такое сесть по нехорошей статье.
Но Борису повезло — его, забитого до состояния куска мяса, нашли около железнодорожной насыпи. В милиции закрыли дело, сказали, что сбило поездом.