Жанр: Психологический триллер
Егор раз за разом щелкал зажигалкой, закрывал ее ладонями, отворачивался от ветра, но огонь непременно гас, стоило только поднести к нему сигарету. В конце концов сигарета сломалась и полетела в урну вместе с пустой пачкой. По правде говоря, ему совсем не хотелось курить: он просто хотел еще немного потянуть время перед тем, как зайти внутрь. Но теперь ему больше ничего не оставалось, кроме как шагнуть к подъездной двери.
Выезжать на трупы было для него не впервой, и за восемь лет службы даже стало в какой-то мере рутиной. Только вот за все это время Егору так и не удалось научиться преодолевать отвращение к ним, да и «клиент» в этот раз был не совсем обычный.
Почему-то именно в его воскресное дежурство в одной из квартир этого дома начало капать с потолка. Сантехники долго звонили в квартиру сверху, пока возвращавшаяся из магазина соседка не сказала им, что хозяина не видели уже много лет. В итоге после того, как прибыл наряд и дверь была вскрыта, хозяин нашелся внутри.
– Знаешь ведь, как оно бывает, – старый опер Иваныч где-то простыл и постоянно кашлял в трубку, – помер да и высох на сквознячке. Родных-друзей нет, соседи думали, что уехал куда. Запаха тоже, говорят, не было. Так и пролежал бы тут еще лет двадцать, если бы стояк не протек.
– Ты мне лучше скажи, вы труповозку вызвали? Понятых нашли? – Егор уже распрощался с надеждой на спокойное дежурство, но все еще надеялся хотя бы ненадолго отсрочить неизбежное.
– Да все уже давно на месте и только тебя ждут. – Иваныч знал о нелюбви Егора к трупам, и даже в простуженном голосе отчетливо слышалась издевка. – Карету за тобой высылать не будем, тебе тут пешком недалеко пройтись.
– Когда надо их не дождешься… – раздраженно пробормотал Егор в ответ. – Ладно, говори адрес.
Кожа у трупа была темно-бурой и почти сливалась цветом с обивкой. Да и сам покойник так высох, что издалека могло показаться, будто в кресле у окна просто свалены старые тряпки.
– Видел когда-нибудь такое? – просипел над ухом Иваныч.
– Только на картинках в учебнике судмеда. – ответил Егор. – А ты?
– Лет двадцать назад забирали что-то похожее у одной шизанутой бабы. Сына у нее из армии в цинке привезли – так она его из гроба достала и дома целый год хранила. Разговаривала с ним, кормить пыталась даже: когда мы пришли около трупа тарелка с супом стояла. А так, чтобы сам по себе завялился, – ни разу так не бывало. Обычно соседи сразу на запах жаловаться начинают, а этот, вишь, место удачное выбрал. Тут и батарея рядом, и форточка открытая. Да и дело скорей всего зимой было, когда мухи спали. Смотри вон – глазницы целые. Летом-то их бы опарыши начисто выели.
– А это, интересно, откуда здесь? – Егор поднял с пола одну из разбросанных по комнате детских игрушек.
– А шут его знает, сам не пойму. Соседи говорят, что вроде один он жил. Хотели опросить бабку, которая его более-менее помнит – так той сразу плохо стало, как внутрь зашла. Когда оклемается – сам к ней и сходишь. Ты давай, Егорушка, протокол пиши. А то санитары вечно ждать не будут.
– Ты, Иваныч, вместо того, чтоб командовать, – Егор снял с плеча сумку и достал из нее планшет и бланки протокола, – лучше бы нашел его паспорт. И я уже не тороплюсь, вечер ты мне еще полчаса назад своим звонком испортил.
Егор оглядел квартиру пока писал протокол осмотра. Одинокие люди регулярно умирали в таких вот старых «хрущевках». Иногда это было закономерным итогом, потому что мертвым был не только покойник, но и сам его дом. Как бы цинично это ни звучало, но труп тогда вполне вписывался в интерьер с поломанной мебелью и разодранными обоями на почерневших стенах, лежа среди мусора и собственных испражнений.
Иногда в квартирах, наоборот, было относительно уютно и чисто, но на кухне стояла кружка с остывшим чаем, который никто уже не допьет, или на столе в комнате лежало письмо, которое никогда не будет дописано, или книга, раскрытая на странице, дальше которой не успели прочитать. И эти застывшие во времени напоминания о том, что человек совсем не собирался умирать, угнетали еще больше.
Так было и здесь.
По полу в комнате были раскиданы игрушки так, словно здесь еще вчера играл ребенок. Дверь, ведущая в жилую комнату, была исчерчена черточками, которыми отмечали, как этот ребенок рос. На кухне урчал еще рабочий холодильник, рядом со шкафом лежали коробки с искусственной елкой и украшениями, а около входной двери стояли санки. Жизнь здесь словно однажды была поставлена на паузу, которая затянулась на годы. Егору почему-то представилось, как за окном менялись сезоны, а деревья во дворе желтели, облетали, снова покрывались листьями и становились все выше. Как соседи за стенами выезжали и заезжали, радовались и грустили, ругались и мирились, меняли обои и мебель, жен и мужей, фамилии и работу. А в этой квартире не менялось ничего. Игрушки и коробки лежали на тех же местах, где их оставили в тот день. Накидка на диване оставалась так же небрежно смятой тем, кто последний раз на нем сидел, а приоткрытую дверцу серванта некому было закрыть. И только занавески колыхались от ветра из форточки…
Когда протокол был написан, тело вынесено, а квартира закрыта и опечатана, часы показывали почти семь часов вечера. Несмотря на то, что паспорт умершего так и не был найден, Егор был рад тому, что хотя бы на сегодня все закончилось. Выйдя из подъезда, он с удовольствием втянул носом холодный ноябрьский воздух.
– Вы точно все осмотрели? – спросил он у Иваныча. – Еще установления личности мне не хватало.
– Мы ж наизнанку там все не выворачивали, так что может что и пропустили, шут его знает. На всякий случай можно будет еще разок потом сходить. Тебя до дома подвезти? – Иваныч кивнул на стоявший у подъезда полицейский УАЗик.
– Пожалуй, не откажусь. – вспомнив, что не курил почти четыре часа, Егор полез в карман за пачкой, но нашел там только зажигалку. – Если еще дашь мне сигарету, то можешь считать себя прощенным за испорченный вечер.
– Я бросил и тебе советую. – старый опер подошел к машине и открыл дверь. – Запрыгивай, заедем куда-нибудь по дороге.
Дома Егора никто не ждал. После того, как у него засох подаренный коллегами кактус, он понял, что ему нет смысла заводить даже цветы на подоконнике, не говоря уже о животных или, не дай бог, семье.
Пельмени утолили голод, а коньяк и сигареты сняли стресс от крайне неприятной второй половины дня. Сладко растянувшись на диване, Егор закрыл глаза и мгновенно провалился в сон. Во сне он тянул за собой по темной безлюдной улице санки, в которых неподвижно сидел ребенок. Он был плотно закутан в шубку и шерстяную косынку, и падавшая от нее тень превращала лицо в черный овал, за которым ничего не было видно. Егору больше всего на свете хотелось отпустить веревку, бросить эти санки и убежать прочь без оглядки, но узел на руке никак не развязывался. Все прибавляя шаг, Егор в конце концов перешел на бег. Длинные полы пальто стесняли движения, а ботинки были велики и предательски скользили по утоптанному снегу. Не разбирая дороги и не глядя под ноги, он убегал от катившихся за ним санок по бесконечной улице, застроенной панельными пятиэтажками, пока не наступил на люк, крышка которого предательски открылась. Не удержавшись, он полетел было вниз, но санки застряли в колодце, и Егор повис над черной бездной на руке с привязанной к ней веревкой. Косынка слетела с головы ребенка, но самой головы под ней не оказалось…
Кто-то несколько раз сильно потряс его за плечо. Разлепив глаза, Егор обнаружил себя лежащим на полу с запутанными в одеяле ногами, мокрым от испарины. Он приподнялся на локте и стал озираться по сторонам в поисках того, кто его растолкал, но никого, кроме него самого, в комнате не было.
«Долбаные дежурства» – выругался про себя Егор и поплелся курить на кухню.
Выходя из комнаты, он мельком взглянул на входную дверь и замер. Дверь была открыта. За дверью на лестничной клетке стояли санки. Те самые, что он видел накануне в квартире с трупом. Те самые, что он катил за собой во сне. По лестнице кто-то поднимался.
У Егора перехватило дыхание и бешено заколотилось сердце. Крик зародился в груди, но так и не вырвался наружу, застряв где-то посредине горла. Он метнулся к двери, с силой захлопнул ее и запер на все замки. Шаги за дверью простучали дальше, на верхний этаж. Остаток ночи Егор просидел на кухне со светом, включенным по всей квартире.
Под утро он все же задремал, и чуть не проспал на работу.
На улице все оказалось засыпано снегом. Город намертво встал в пробки, словно предлагая вечно спешащим людям хоть ненадолго притормозить, оглядеться вокруг и полюбоваться тем, как он преобразился всего за одну ночь. Поняв, что добраться вовремя ему уже не светит, Егор решил прогуляться до работы пешком. И пусть он опоздал почти на час, виды заснеженных дворов и улиц отвлекли его от мыслей о том, что произошло накануне.
Макс, сосед Егора по кабинету, как это всегда бывало по понедельникам, страдал от похмелья.
– Ты только свет не включай, – сказал он, когда Егор зашел в кабинет и закрыл дверь. Судя по перегару, пить Макс закончил часов в пять утра. – Как дежурство? Без происшествий?
– На, сам почитай. – Егор достал из сумки протокол осмотра и кинул его Максу на стол. – Твои выходные были явно удачнее моих. На планерку еще не вызывали?
– Её не будет. У областного прокурора сегодня день рожденья, шеф с обоими замами с утра уехал его поздравлять.
– Хоть что-то хорошее с утра.
Макс уткнулся читать протокол, а Егор сел за свой стол и включил приемник. По радио пела группа «СВ».
«На размытых дождями крышах воробьев сероватых гроздья…»
Песня доносится из старого кассетника, стоящего на подоконнике. В пустой комнате пахнет свежей краской и обойным клеем, и этот запах причудливым образом сливается с ароматом сирени из открытых окон.
«…Ты их слушаешь, но не слышишь, снов моя неземная гостья…»
Она мягко берет за руку и увлекает в танец. Из-под бумажной треуголки на ее голове неуклюже выбиваются темно-русые кудри. Она улыбается, и в её зеленых глазах вспыхивают золотые искорки.
«…Где-то вечер стучится в окна, зажигает огни ночные…»
Под её мешковатой одеждой угадывается округлившийся живот. «У нас будет мальчик, я чувствую» - шепчет она на ухо и заливается звонким смехом. Вечернее солнце красит медью оконные стёкла, тонкая тюль колышется от теплого, почти летнего ветра.
«…Как много лет мы с тобой знакомы? Может день, может два от силы?..»
Где-то вдалеке – может на кухне, может, в соседней квартире – начинает звонить телефон. Три звонка… Четыре… Пять… «О чем ты задумался? Ответь?» - спрашивает она, глядя в глаза…
– О чем ты там задумался?! – крикнул со своего места Макс. – Ответь!
Отгоняя наваждение, Егор тряхнул головой. На столе у него звонил телефон. Не совсем понимая, что происходит, он машинально снял трубку и поднес ее к уху.
– Здорово, Егорушка. Как сам? – донесся из трубки знакомый сиплый голос.
– Твоими молитвами, Иваныч. – ответил Егор, потирая лоб. Из приемника все еще звучала та песня.
– Я вчера забыл тебе ключ от той квартиры отдать. Ты на месте сегодня будешь?
– Привози после обеда. А то я хотел еще ту бабку из соседней квартиры опросить. Если меня не будет – оставишь Максу. Он сегодня из кабинета не выходной.
– Добро, мой хороший. – Иваныч отключился, а Егор еще долго держал трубку около уха, слушая короткие гудки.
Пожилую соседку умершего Егор нашел в больнице. Как оказалось, ночью ей стало плохо с сердцем, и ее увезли туда на скорой. Даже не взглянув на удостоверение Егора, врач выдал ему халат и проводил до палаты.
– Я сначала посмотрю, как она, и потом приглашу вас, – сказал врач. – Подождите пока здесь.
«Ждите здесь, дальше вам нельзя», - врач скрывается за дверью операционной. Сверху загорается лампочка с намалеванными на ней красной краской словами «НЕ ВХОДИТЬ!».
Ждать… Как же это невыносимо… Понимать, что ты ничего не можешь сделать, и все, что тебе дорого в жизни, находится в чьих угодно руках, но только не в твоих. Вот она лежит на асфальте с остановившимся взглядом. Вот санитары кладут ее на носилки и заносят в скорую. Вот ее везут в операционную, а дальше – закрытая дверь и ожидание.
Мир сужается до грязно-желтых стен коридора и белой железной двери с черной табличкой. Ровно двадцать шагов в длину и четыре в ширину. Десять банкеток и восемь ртутных ламп, три из которых не горят, а одна мигает семнадцать раз за минуту. Страшно оставаться и невозможно уйти. Тонкая стрелка на часах описывает круг за кругом, и каждая секунда ожидания входит под кожу острой иглой, впрыскивая новую порцию отчаяния и страха.
Непонятно, сколько проходит часов или суток перед тем, как дверь наконец открывается, и врач произносит три слова, от которых мгновенно подкашиваются ноги: «Спасли только ребенка».
Виски пронзила такая боль, что Егор не удержался на ногах. В глазах потемнело, и эта темнота окружила его со всех сторон и сдавила, не давая вырваться или закричать. Он летел вниз, проваливаясь в темноту как в бездонный колодец. Спустя время боль в висках немного утихла и только приглушенно пульсировала в такт биения сердца. «Спасли только ребенка», - доносилось откуда-то сверху. «Смелей, папаша, возьми на руки», - вторил ему другой голос. «У тебя есть сын, ради него и живи», - присоединился к ним третий, знакомый и незнакомый одновременно. Голоса, многократно повторенные гулким эхом, то звучали в унисон, то снова разделялись. Постепенно они удалялись и становились все тише, пока от них не остался лишь глухой отзвук..
Затем звук появился вновь, теперь уже снизу. Это был детский плач. Там же среди темноты стал различим тусклый свет. По мере того, как свет приближался, плач становился все громче, а полет - все медленнее. В конце концов Егор мягко упал на диван в комнате, где горел ночник. Рядом в детской кроватке кричал ребенок. Кричал истошно, захлебываясь, не замолкая ни на секунду. Егор попытался встать, но руки и ноги онемели и покалывали так, словно с них только что сняли тугие повязки.
Собрав все силы, он подполз к кроватке и попытался подтянуться на бортике. Она опрокинулась набок, и ребенок выпал. Плач прекратился, а в нос ударил тошнотворный запах гнилого мяса. Младенец давно был мертв.
Внезапно вспыхнул свет, такой яркий, что Егору пришлось зажмуриться, чтобы не ослепнуть. Когда он снова открыл глаза, то увидел белый потолок больничной палаты. Вытащив из-под одеяла все еще непослушную руку, он нажал кнопку вызова медсестры.
Из больницы его забирал Макс.
– Охренеть, дружище. Пять дней комы! Пять! – Макс завел машину и тронул с места. – Врачи говорили, что не знают, выйдешь ты из нее или нет.
– Видимо, я кому-то еще нужен в этом мире, – устало ответил Егор. Дворники смахивали снег с лобового стекла. На улице вечерело и начиналась метель.
– Мне, кстати, твоего трупа неопознанного отписали. Прикинь, этот мужик, оказывается, поехавший был. В дурке его история болезни нашлась. Так вот, короче, у него жена сначала беременная погибла от несчастного случая. Ребенка успели вытащить, но и он скоро умер – захлебнулся рвотой. Мужик на этой почве с катушек-то и слетел. Ему все чудилось, что ребенок у него живой. По двору коляску с пеленками катал, пустые качели качал – типа гулял с ним. Игрушки ему покупал, одежду, на молочную кухню за смесями ходил. На работе его жалели, соседи его тоже жалели: чудит, мол, мужик – да и пусть себе чудит, тем более с таким-то горем. Не агрессивный же, спокойный. Но когда через три года пришел типа в садик ребенка устраивать – заведующая взяла да и позвонила в дурку. Ну и там пошло-поехало. То забирали его туда, то отпускали снова. Последняя выписка зимой девяносто девятого года датирована – тогда, наверное, и скопытился. Бабка, которую ты в больнице опросить хотел, еще как-то подкармливала его, когда он дома появлялся. А той зимой она к родственникам укатила, ну и проморгала его, видать. Судмедэксперт, который тело осматривал, сказал, что помер мужик именно от истощения. Такие дела. Все думали, что он в дурке навечно поселился. А он в своей квартире спокойненько в кресле сидел.
Егор молчал. Только когда они подъехали к его дому, спросил:
– Ты ключ от той квартиры не сдал еще? А то я, кажись, перчатки свои там оставил.
– Нет, не сдал. У меня в столе лежит. В понедельник схожу туда. Если они там – заберу и привезу тебе.
– Спасибо, дружище, – Егор забрал сумку с заднего сиденья и вышел из машины.
– Отдыхай и набирайся сил, через неделю все тебя ждем! – Макс развернулся и укатил прочь.
Немного постояв у подъезда, Егор решил не подниматься к себе.
В больнице после выхода из комы у него не было ни одной ночи, когда ему бы не снились кошмары. Он пытался не спать, но тогда они приходили наяву. Сегодня перед самой выпиской он не мог зайти в кабинет врача, потому что ему казалось, будто он стоит перед дверью в ту квартиру и слышит, как за ней кто-то рыдает и всхлипывает. Пойти домой означало остаться с этими кошмарами наедине.
С того самого воскресного дежурства что-то поселилось в его сознании, изводя и разрушая изнутри. Егор думал, что это «что-то» просто хочет погрузить его во мрак безумия. Но после рассказа Макса в его голове все встало на свои места.
Егор вызвал такси и поехал на работу.
Ключ оказался именно там, где говорил Макс. Егор нащупал его в ящике стола, даже не включая в кабинете свет. Еще через десять минут он снова, как и две недели назад, вошел в тот подъезд. Каждый шаг по лестнице давался ему с огромным трудом. Он собрал в кулак буквально всю волю, чтобы не развернуться и не рвануть со всех ног обратно. Добравшись до двери, Егор достал из кармана ключ и долго крутил его в скользких от пота ладонях. Когда снизу послышались чьи-то шаги, он понял, что если он не откроет эту дверь сейчас, то не сделает этого никогда. Глубоко вдохнув, он все же вставил ключ в замочную щель и повернул его. Замок послушно щелкнул, пломба сломалась, и Егор шагнул внутрь.
В квартире было темно и тихо. Егор пощелкал выключателем на стене, но свет в квартире, конечно же, был отключен. Кое как отдышавшись и успокоив бешено колотящееся сердце, он тихо сказал:
– Не прячься. Я знаю, что ты здесь.
Тишина оставалась такой же мертвой, было слышно только как снежная крупа бьется в окна.
– Выходи! Твой папа велел мне тебя забрать.
Дверь, ведущая в комнату, скрипнула и закрылась с таким сильным хлопком, что задрожали стены. Темнота сгустилась и стала почти осязаемой. Егор не убегал только потому, что его ноги были ватными и отказывались повиноваться.
– Если я уйду, ты навсегда останешься здесь один! – крикнул Егор. – Кроме меня никто не знает, что ты здесь есть!
Спустя пять минут он, так и не дождавшись ответа, развернулся и потянул защелку дверного замка.
«Ты покатаешь меня на санках?» – голос мальчика звучал у Егора прямо в голове. – «Мы с папой собирались на санках, когда он уснул».
Егор обернулся и увидел силуэт ребенка.
– Конечно, малыш. – ответил он. – Одевайся. Пойдем.
В свете фонарей кружил и искрился снег. Егор тянул за собой по улице ржавые санки. Там, где прохожие видели лежащую на них кучу старого тряпья, он видел мальчика, который улыбался и ловил снежинки ртом. «Скоро мы будем дома», – подумал он и прибавил шагу...
Автор: Эрни Каннингем