Начну, как обычно, с себя и с покаяния. Я неверно считал религиозное искусство прикладным, т.е. призванным усиливать знаемые, в общем-то, переживания. ЧТО ЧЕМ. Например, переживание единосущности Троицы Рублёв усилил эквидистантностью, во множестве применённой.
Гениальность Рублёва состоит, мол, в том, что другие не догадались в таком множестве эквидистантность, в частности, использовать.
Если я Рублёва возвышал до гения в неприкладном искусстве, то за невидимое глазам выражение того нюанса духа времени, что почуял Никон Радонежский: прекращать надо наступившую в 1425 году страшную смуту и падение нравов в Москве – Единением.
Далеко ли этим последним я ухожу от иконоборцев 9 века?
«…иконоборцы именно, говоря по-современному, и указывали на субъективно-ассоциативную значимость икон, но отрицали в них онтологическую связь с первообразами, – и тогда все иконопочитание – лобызание икон, молитва им, каждение перед ними, возжигание свеч и лампад и т. п., т. е. относимое к “изображениям”, стоящим вне и помимо самих первообразов, к этому двойнику почитаемого – не могло не расцениваться как преступное идолопоклонство» (Флоренский).
Я от иконоборцев немного отхожу. Единосущность трёх субъектов, восхищающая, скажем, возможностью абсурда это ближе простой человеческой душе, чем догадаться москвичу 1425 года о ещё и житейской актуальности Троицы как Единства. Но это моё преимущество перед формализмом (и иконоборцами) невелико.
Хоть я и атеист, но понимаю, как умственная догадка безобразника-москвича 1425 года перед иконой Рублёва далека от его вдруг-потрясения, что он не просто безобразник, а перед Богом.
Так что называть религиозное искусство прикладным – не верно.
Но в интересах борьбы с формалистами я вполне прав в атеистическом акценте, что богодухновение несколько веков тому назад заменилось подсознательным идеалом, который художники в себе просто ощущают при вдохновении, а все остальные люди как-то тормозят и не применяют это словосочетание. А мне никого убедить не удаётся.
1 ноября 2024 г.